Игровое имя:
Ирийя

Письмо из Солнечной Короны, 19 год после ОТП
Мама, здравствуй. Передай отцу, что я не мертва и не ранена, просто разгильдяйка, которая не нашла времени написать пару строк. Так много всего произошло, что трудно придумать, с чего начать.

В Солнечной Короне довольно спокойно, хотя к реке Элрендар ходить никто не рискует — элементали здесь опасны и чуть что набрасываются. Мне и соратникам уже досталось, кто бы мог подумать, что вода может быть настолько плотной и так больно бить… Впрочем, я относительно легко отделалась, разве что промокла насквозь. Блокнот, к сожалению, тоже…

Ирия писала и стирала первые строки столько раз, что прошлый листок пришлось выбросить — он пошел пятнами от помарок. Писать о стычках с элементалями, нечастой рыбалке и патрулях в северной части Кель’Таласа было нетрудно, как и нетрудно было представить, как мать прохаживается по мастерской в своей яркой накидке, расшитой цветами, и читает ее письмо отцу, который как обычно погружен в какую-то монотонную работу вроде плетения кольчуги, и только негромко хмыкает, слушая супругу.

Ирия помнила, как объявилась в Солнечной Короне, неся в руках охапку снаряжения, выданного интендантом, и глазея по сторонам — ее внимание привлекли огромные яркие цветы, среди которых сновали стайками маназмеи. Над цветами явно потрудились маги. В родной Золотистой Дымке на такие ухищрения предпочитали не тратить силы, так что клумбы выглядели куда скромнее. Зазевавшись, Ирия не сразу заметила, что новобранцы собираются в подобие строя, поэтому спешно нырнула в ближайшие кусты и принялась надевать снаряжение, а после запихивать дорожный плащ и куртку в вещевой мешок. Когда она вывалилась из зарослей, изрядно ошалевшая и растрепанная, какой-то маг одарил ее сочувственно-ироничным взглядом и указал подбородком на другого мага, к которому следовало подойти и представиться.

Бледный светловолосый эльф в сине-белой мантии выслушал сбивчивые речи Ирии, меланхолично кивая, забрал у нее письмо о призыве и указал на нынешних соратников. Эльфы выглядели поразительно похожими друг на друга из-за одинаковых лазурно-золотых доспехов. Выбивались из общей картины разве что маги да следопыты — маги были одеты кто во что горазд, а снаряжение следопытов было в неброских серо-синих тонах.

Позднее уже Ирия узнала, что бледный и слегка печальный маг, магистр Норетил Светлая Песнь, отныне назначен командиром над новобранцами. Он же руководил первой вылазкой, на которой новоиспеченным бойцам пришлось столкнуться с гневом стихии в виде элементалей. На этой вылазке воителям предстояло собрать эссенцию с поверженных элементалей, необходимую для повторного ритуала подчинения Аквантиона. Всё шло довольно гладко, но эльфы задержались, и попали под еще одну волну, во всех смыслах — элементали швырялись ледяными глыбами и водяными стрелами, причем весьма болезненно. Несколько порций эссенции удалось сохранить, хотя половина группы и пострадала, в том числе Ирия и ее новый знакомец Фалестис, светловолосый чаролом; изукрашенные синяками и насквозь мокрые, они вернулись с вылазки и, оказавшись у палаток их гарнизона, обсыхали на солнце, сложив доспехи рядом.

Привычка носить за пазухой блокнот для эскизов подвела Ирию – у него покоробилась обложка и разбухли листы, что уж говорить о рисунках, безнадежно размытых водой… погибло от воды и вложенное между страниц первое письмо от Фалестиса с робким признанием, превратившееся в мокрые разлезшиеся клочья в чернильных пятнах. Это письмо изрядно смутило Ирию – по ее мнению, их знакомство длилось слишком мало, чтобы так проникаться… Об этом Ирия не написала домой ни строчки.

Не написала она также о том, как пошатнулся Фалестис, будто от удара в грудь, и схватился за шею своего крылобега, став почти серым от бледности — Ирия вовсе не ожидала такой боли во взгляде в ответ на выверенные слова самого мягкого отказа. Фалестис ушел к лагерю в Солнечной Короне, а Ирия, посмотрев на оставленные им на поляне угощения и подушки, по которым было видно, как тщательно чаролом готовился к свиданию, также ушла, чувствуя себя довольно скверно. Она всегда была дружелюбной и стремилась никого не ранить, поэтому вина и расстройство по такому поводу для нее были внове.

Позднее Ирия, умудрившись наловить рыбы там, где элементали еще не взбаламутили воду в Элрендаре, сготовила для Фалестиса рыбный суп в качестве извинения. Тот принял угощение с благодарностью, хотя внятного разговора у них и не вышло: чаролом пытался излить душу отвергнувшей, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку, а воительница, угнетаемая чувством вины, в итоге просто ушла в свою палатку, пытаясь справиться с проснувшимся раздражением; ей хотелось одного — чтоб ее оставили в покое. По мнению Ирии, Фалестис слишком торопился. Как оказалось, торопилась и она, когда несколько дней спустя призналась в симпатии следопыту Эзалору, который от воодушевления едва не удушил эльфийку в объятиях.

Еще парой дней спустя, когда Ирия писала очередное письмо домой, усевшись на один из ящиков со снаряжением, из-за соседнего показалась бледная костистая кисть, в которой был блокнот — в темной кожаной обложке, украшенной неровно тисненым узором.
— Можешь не принимать, если держишь обиду, или не желаешь… — Фалестис запнулся.
Блокнот удобно лег в ладони Ирии, а между эльфами, после неловкого рукопожатия, установился хрупкий мир. И хоть Фалестис не делал из того тайны, отчего-то Ирия не рассказала Эзалору, что приняла подарок от чаролома. Впрочем, следопыт никогда не обращал внимания на мелочи.
Ирия еще не знала, что именно подарок Фалестиса станет ее личной летописью Третьей войны и многих лет после нее.

Записка из Транквиллиона, 20 год после ОТП
Мама, отец, нас перевели на юг. Роща Матери Лесов занята мертвяками. Прошу вас, уезжайте в столицу. Их слишком много.

Короткая записка не могла уместить страха и напряжения, заполнивших душу Ирии до краев. Она, как и многие, была уверена, что барьер рунных камней не пропустит в королевство врагов, но полчища смрадной нежити, напиравшей и теснившей эльфов в лазурно-золотых доспехах, заставили убедиться в обратном. Размышлять о причинах случившегося времени не было — Ирия подавляла страх и рвотные позывы, превратив себя в живой механизм с щитом и мечом, прорубавший ряды гниющих мертвяков, которых не становилось меньше — они прибывали, как паводок. Охрипший уже Фалестис заорал об отступлении; Ирия не поняла, в какой момент шагнула с остальными в портал и оказалась в Транквиллионе, мирном и спокойном. Жители со страхом и опасением смотрели на воителей, ошалевших и падавших с ног от ран и усталости.

Фалестис, которого повысили до лейтенанта, никак не упрекал Ирию за причиненную ею боль — командирские обязанности занимали почти всё его свободное время, но иногда его видели с той или иной женщиной. Были то светские беседы или нечто большее — Ирия не узнавала, успокаивая себя, что Фаль оправился и живет дальше, тем более, что общение с ним было разве что о службе, и то не особенно часто.

Как и с Эзалором, впрочем. Встречи со следопытом всегда были тайком и урывками — так предложил он сам, чтоб не вызывать сплетен и пересудов. Он был чуток, заботлив и страстен… но только наедине. В присутствии других Эзалор вел себя с Ирией настолько прохладно, что никто бы не предположил с его стороны какую-то симпатию к эльфийке. Сама Ирия утешала себя благоглупостями вроде «счастье любит тишину». Но чем дальше, тем более ощутимым было одиночество, потому что разделить свою боль с тем, кого она назвала возлюбленным, было напрасной затеей. Почти двукратная разница в возрасте и опыт давали Эзалору преимущество перед простоватой эльфийкой — Ирию нетрудно было убедить скорбным выражением лица и тяжкими вздохами, что именно следопыту и именно сейчас нужна забота и утешение. И он получал их от Ирии, забывавшей о себе и жертвовавшей своим временем и отдыхом ради мужчины.

Вскоре в Транквиллион потянулись обозы с беженцами из окрестных поселений. Ирия со страхом и надеждой высматривала родственников и знакомых из Золотистой Дымки, но напрасно. Она надеялась, что родители получили ее записку и вовремя перебрались всем кланом в Луносвет… но позднее, когда их отряд под командованием Фалестиса отбивал от нежити повозки с беженцами и едва смог увести треть выживших в город, надежда начала таять, как утренний туман. Нежити не становилось меньше, зато войска и мирные жители гибли и гибли.

Кратким просветом было неожиданное появление Тейретуса, знакомого следопыта, на дороге к Транквиллиону — изможденный и исхудавший, он сумел сбежать из плена, в который попал при обороне Рощи Матери Лесов, а преследовавшие его рыцари смерти, увидев воителей Солнечной Стражи, угрожающе глядевших на немертвых, оценили численное превосходство, развернули коней и ускакали прочь. Тейретус сумел сбежать — это значило, что даже немертвые могут ошибаться, и в этом было пусть слабое, но утешение. Пока остальные воители разговаривали с Тейретусом, Ирия тайком зарисовывала лица, исхудавшие и заострившиеся, но воодушевленные — соратников, магистра Норетила, жрецов да изредка кого-то из обитателей Транквиллиона, занимавшихся привычными делами. В ее блокноте всё чаще вместо цветов и узоров появлялись эпизоды окружающей жизни.

Ночами, забившись вглубь своей палатки, Ирия пыталась справиться с потрясениями последних дней, но осознала, что не может даже заплакать. Когда город погружался во тьму, Эзалор приходил к ней — и хоть эльфийка была благодарна за возможность раствориться в его животной страсти и на время забыть о битвах и смертях, ее душевные боли никуда не девались. Хоть и при живом «возлюбленном», но она была отдельно и несла свой груз из страхов и печалей в одиночку.

Вырванная страница из блокнота Ирии, 20 год после ОТП
Я, Ирия Ночная Птица, рядовая отряда Возмездия Солнца, прошу в случае моей смерти передать личные вещи (вещевой мешок, блокнот с эскизами, подсумки с пояса) моим родственникам, если таковые обнаружатся живыми.

Отчаянные сражения у Транквиллиона были безуспешны — нежить только прибывала. А дальше из-за спин воителей прямо из-под земли выбрались членистоногие твари и атаковали с тыла, пробивая доспехи суставчатыми лапами и заплевывая ядом и паутиной. Когда же павшие возле укреплений воины эльфов встали и напали на своих сородичей, офицеры принялись уводить остатки войск. Снова мерцающее зеркало портала – и снова побег. Конь Ирии, добродушный золотистый Бриз, затерялся где-то в кишащих нежитью лесах и зова хозяйки то ли не услышал… то ли не мог уже услышать.

Ирия бывала и раньше в Луносвете, и любила бродить по широким улицам, любуясь пышными клумбами и абрисами высоких белокаменных зданий и башен с их арками и вычурной лепниной, но сил любоваться красотами города не было: время будто спрессовалось в один долгий изнурительный день. Знакомые по кузнице, которые знали Ирию еще ученицей, только сочувственно качали головами в ответ на вопросы о родне Ирии, нет, мол, не видели. Она не могла надолго отлучаться из таверны, где разместили солдат — в любой момент могли призвать на оборону города.

Их и призвали — эльфы заняли позиции, уверенные, что великий магический щит Бан’динориэль защитит город… но мощеная камнем Площадь Соколиных Крыльев вдруг вспухла, будто от нарывов — из образовавшихся нор полезли нерубы, а городские ворота рухнули, не выдержав напора нежити. Вскоре площадь кишела зомби и вурдалаками, заполнившими ее как зловонное море. А когда мертвяки расступились, на площадь неторопливо въехал неживой всадник.

Ирия подумала, что бредит, когда Эзалор бросился на этого всадника в одиночку. Бросился с грацией большого кота, обнажив парные мечи… и, отброшенный ударом плеча какого-то эльфа (явно не из войск, судя по видавшим виды доспехам) за ближайший забор, следопыт был вынужден отступить с остальными.

Битва на острове Кель'Данас, в которой погиб король, Ирии запомнилась тем, как остекленели глаза соратников поблизости… а затем от торжествующего воя нежити эльфийка едва не оглохла. Так она и узнала, что король Анастериан пал — за проблесками барьеров, что из последних сил держали маги, и из-за спин сослуживцев мало что было видно. Тело короля, как потом рассказывали, забрали с поля боя чароломы; живые еще воители отступали до самого побережья, теряя своих, где и погрузились на корабли, забрав жалкие остатки когда-то великого народа.

Эзалор уже на корабле подошел к Ирии за очередной порцией нежностей… И получил хлесткую оплеуху — по одной щеке, а потом по другой. Ирию напугал и разозлил бросок на рыцаря смерти, она говорила с Эзалором злым свистящим шепотом и была близка к тому, чтобы распрощаться с эльфом навсегда. В ее глазах он был не смельчаком, желавшим отвлечь врага на себя, а глупцом либо безумцем. Но то ли испуганный Эзалор нашел более убедительные слова, то ли усталость и страх одиночества оказались сильнее гнева… они не расстались. Они быстро оказались в одном спальном мешке, прижавшись друг к другу как замерзшие животные, и всё закончилось вполне закономерно. Но если Эзалор после торопливой «любви» уснул почти мгновенно, Ирия так и смотрела остекленевшим взглядом на палубу, где слонялись беженцы, воители, и маячили темными абрисами ящики и мешки с припасами.

Разговоры, плач, стоны раненых, скрип палубы под чужими шагами, плеск волн — симфония горя и потерь. Сердце Ирии не пело от любви и радости, что возлюбленный уцелел. Отчего-то в ней поселилась уверенность, что таким диким образом Эзалор попросту пытался покончить с собой, устав и от самой Ирии, и от жизни в целом. Ощущая спиной его дыхание, эльфийка чувствовала себя еще более одинокой, чем до встречи с ним, до прихода в Солнечную Корону… и, желая хоть как-то утихомирить ворочавшиеся под ребрами тоску и злость, она поднялась и пошла на палубу.
Она привычно занимала себя делами, чтоб не думать и не растравливать душу еще сильнее — помогала двигать ящики, чтоб разместить лежанки для раненых, подносила воду тем, кто не мог двигаться, и пыталась расшевелить расспросами тех, кто бездумно смотрел в одну точку, оглушенный горем и ужасом.

Где-то на корме Ирия увидела Фалестиса, застывшего, словно статуя. Он стоял, прикрыв лицо ладонью, и ссутулившаяся фигура выражала одно — скорбь. Ирия попыталась увести его из-под усиливающегося дождя, прогнавшего беженцев в трюм и под навесы на палубе, но Фалестис отдернул руку:

— Нет разницы. Это не проигрыш, не война. Истребление народа, мысли и долга, — выспренные архаичные фразы звучали отчаянно и безнадежно. — Твари пришли в Луносвет. Устроили здесь бойню и погубили каждого, а я… не отдал всего себя так, как то сделали другие!
— Отдал всего себя — это погиб, а после поднялся мертвецом, как те, у Транквиллиона? — тихо спросила Ирия, пытаясь воззвать к разуму Фалестиса. — Погибнув, ты, может, и спас бы кого-то. Но живым ты сможешь сделать куда больше.
— Король убит, ты понимаешь это?! — из скорби Фалестис неожиданно впал в злобу, и вцепился в плечи Ирии. — Мы клялись роду Солнечных Скитальцев, обязались быть вечными стражами, а что теперь? Мы позволили ему погибнуть прямо у нас на глазах!
Терпение Ирии лопнуло и она вырвалась из хватки Фалестиса:
— Это был его поединок! Нашего короля! Он пошел на смерть за свой народ! За нас! — поднявшийся ветер относил слова Ирии, сорвавшейся на крик. Ее палец ткнул Фалестиса в грудь: — Это был его выбор! Не твой!
— Он погиб, а мы трусливо сбежали, сбежали, так ничего и не ответив им, — Фалестис отпустил Ирию и указал рукой на оставшиеся вдали берега. — Всё наше королевство кишит этими тварями! А мы прячемся!
— А с ними что прикажешь делать? — Ирия указала на навесы на палубе, где ютились эльфы, кому не нашлось места в трюме. — Оставить на произвол судьбы и доблестно лечь костьми? Их некому больше защитить. Нет у нас другого народа. Это — всё, что осталось.
Рэйнар, жрец, который присоединился к отряду еще в Транквиллионе, услышал-таки громкую перебранку соратников и отругал обоих. Обессилевший и безучастный Фалестис всё же отправился под навес. А в памяти Ирии осталось его лицо — бледное, измученное и мокрое то ли от слез, то ли от дождя, кто там разберет...

Помятый листок у интенданта, 21 год после ОТП, руины Луносвета.
Адалия Ночная Птица — невысокая, очень худощавая. Волосы темные, собраны в узел. Лицо треугольное, бледное, нос с горбинкой, родимое пятно на скуле. Носит темное платье и поверх накидку в красных цветах.
Шион Ночная Птица — высокий, с широкой спиной, сутулится. Волосы русые, обычно заплетены в косу. Лицо вытянутое, на правых щеке и скуле след от ожога. Одет в грязно-серые штаны, голубую рубашку и синий кожаный жилет с карманами.
Алана Ночная Птица — пожилая, невысокая, сильно сутулится. Волосы серебристые, длиной до плеч. Лицо худощавое и в морщинах. Носит серые штаны, светлую блузу и темную накидку.
Летисия Ночная Птица — всегда ходит с Анримаром Ночной Птицей, они похожи как брат и сестра — высокие, смуглые и светловолосые.
[следующие строки являются неразборчивой мазней]

Ирия помнила, как сдавило горло, когда она составляла список родственников с их описанием — вызывать образы в памяти было больно, но она решила хотя бы попытаться отыскать их. У нее самой не было времени на то, чтоб ходить среди беженцев, высматривая знакомые лица: едва вернувшись к западной части Луносвета, остатки войск раз за разом отбивали атаки нежити, так что, с горем пополам написав имена и основные приметы, она оставила листок у офицеров. Снова потянулись дни и ночи, похожие на годичные кольца на срезе древесного ствола: бои, ранения, нечастый отдых и частые ночные кошмары. Когда им удалось, наконец, отбить у нежити Площадь Соколиных Крыльев, войска и беженцы обосновались на руинах. Однажды Ирию зачем-то позвали к офицерам. Чуя неладное, хотя за ней не водилось нарушений, она направилась к командирскому шатру… и угодила в объятия трех исхудавших и изможденных эльфиек. То была горькая радость — из большой семьи Ночных Птиц Ирия встретила лишь маму, бабушку по отцу и одну из многочисленных теток. Только многие дни спустя удалось узнать, что отец погиб, защищая обоз с беженцами из Золотистой Дымки — мать Ирии переживала потрясение по-своему, встречая расспросы и сочувствие нападками и руганью. На время Ирия ощутила подъем — для нее было легче пережить потери, не оставшись в полном одиночестве.

На волне этого подъема Ирия думала, что связь с Эзалором, быть может, не так уж и унизительна… до тех пор, пока не увидела, как незнакомая эльфийка оглаживает ее мужчину по шрамам на лице — вольность, которую Ирия себе не позволяла, следуя уговору не показывать чувства на публику… уговору, похоже, одностороннему. Впервые рука Ирии сжалась в кулак, так, что ногти впились в ладонь. Эзалора захотелось ударить второй раз.

Конечно же, позднее Ирия услышала уверения в верности, щедро сдобренные укорами в мнительности и ревнивости, ведь Эзалор всего лишь «хотел посмотреть, насколько далеко она зайдет», та незнакомка, слонявшаяся по площади среди шатров и заводившая разговор со всеми подряд. Ирия замкнулась в себе. Сделанного следопытом было не отменить, и в глазах эльфийки он стал лгуном и лицемером. Полная горечи, Ирия довольно быстро охладела к следопыту, и трещина между ними двумя превратилась в бездонный разлом.

Приход наследного принца усугубил неприязнь — Эзалор считал, что Кель'тас явился слишком поздно, тем временем как Ирия ощущала пусть малую, но надежду на подъем духа в войсках, которые из последних сил поддерживали порядок на руинах. Когда же объявили о наборе добровольцев для уничтожения Солнечного Колодца, Ирия оглянулась, ища взглядом мать. Короткий кивок был ей ответом, и эльфийка шагнула со всеми из строя.

В той битве на острове Кель'данас не было ничего героического или духоподъемного — пока войска теснили нежить и троллей, теряя одного за другим, принц Кель'тас с чародеями уничтожил Солнечный Колодец, а после спешно создал портал, чтобы вернуть выживших к руинам Луносвета. Ирия не увидела Эзалора на площади, среди выживших, и только тогда осознала его гибель. Хоть он и причинил достаточно боли, его смерть стала той соломинкой, которая ломает спину лошади: Ирия всё хуже спала и всё меньше осознавала происходящее с ней, зачастую до рассвета глядя воспаленными глазами в своды палатки, а к утру поднимаясь, подобно механизму, чтоб подготовить доспехи и оружие, и дальше патрулировать окрестности лагеря. Ирия слышала, что отныне их народ называется детьми крови, в память о тех, погиб в эти темные времена, и, восславив со всеми принца на Площади Соколиных Крыльев, она делала, что должно — защищала и служила.

Фалестис также продолжал нести службу: он пытался поднять дух соратников, собирая их вечерами в шатре за беседами об отвлеченном — о том, насколько скверно состояние дел в королевстве, всем было известно и так; кроме нежити, после уничтожения Солнечного Колодца эльфов теперь терзал и магический голод. Так что Фалестис, ныне уже капитан, в меру сил побуждал воителей не думать только о плохом, декламируя свои стихи и расспрашивая о былом, чтобы собеседники выуживали из памяти истории, способные отвлечь от окружавшей эльфов печальной действительности. Изнурение и потери, оплакать которые Ирия не могла, не желая тревожить последних живых родственниц, изматывали ее, и что удивительного, что в какой-то момент невинный вопрос Фалестиса о самочувствии вызвал ручьи слез. Ирия не ожидала, что даст слабину в такой момент. Еще меньше она ожидала оказаться в объятиях чаролома.

Его присутствие, какие-то неразборчивые сочувственные слова, ощущение тепла от ладони на затылке в момент сломали напускную бодрость Ирии, как яичную скорлупу. Плакала она, может, и не так громко и взахлеб, как в далеком детстве, но достаточно было и того, что она вовсе не заметила, как из шатра Фалестиса тихо вышли жрецы Рэйнар и Леф'лендис, тактично оставив рыдающую воительницу и ее утешителя наедине. Выплакавшись, Ирия чувствовала одновременно облегчение, стыд и благодарность, вполуха слушая Фалестиса. уговаривавшего её не падать духом и не позволять «печали надломить свою суть». Смущали разве что лихорадочно блестевшие глаза чаролома, в которых смутно читалось что-то другое, расходившееся со словами.

Не сказать, чтобы Ирии мгновенно стало легче, но пелена черной меланхолии, застилавшая окружающий мир, будто стала прозрачнее. Эльфийке стало несколько проще общаться с соратниками и привычно занимать себя мелкими делами, вроде сочинения каких-то блюд из скудного набора провианта, которым обеспечивали солдат. Нередки были и разговоры с Фалестисом, когда во время ночного патрулирования, когда и у него в шатре, где капитан часто просил ее блокнот и рассматривал эскизы с лицами и домами, меняясь в лице, словно видя зарисованные Ирией сцены наяву. В один из таких вечеров, Фалестис вдруг умолк посреди разговора. Недоумение Ирии и молчание чаролома спустя какое-то время прервались: Фалестис признался, что пытался смириться с тем, что чувства его к Ирии не взаимны, что любит она другого, назвал себя упрямым глупцом, но...

— …Не желанно мне требовать от тебя взаимности, но я молю дать хотя бы возможность заслужить её. А если же нет — то пусть, ведь я глупец, — Фалестис склонил голову, но тотчас поднял ее, пересиливая себя и не отводя глаз.

Ирия оказалась в замешательстве, не ожидая повторения почти позабытой сцены. Но в этот раз вместо поросшего травой склона над рекой был шатер, солнечный свет заменили красноватые отсветы жаровни, да и Фалестис, который, отложив блокнот Ирии, рискнул приблизиться и оказался подле эльфийки, преклонив колено, выглядел совсем иначе — не высокомерно-экзальтированно, а отчаянно и обречённо, будто собрался пройти через пропасть по ветхому мостику, и не видел иного пути. В первое мгновение Ирия растерялась: привыкнув к ровному, без надрыва, отношению Фалестиса, она не предполагала, что чаролом пронес свои чувства неизменными сквозь долгие месяцы.

Фалестис ждал ее ответа, и, глядя на его бледное, заострившееся лицо с ввалившимися глазами, со скорбными складками у рта, Ирия сказала неожиданно для себя:

— Фаль, давай… попытаемся. Как знать, может, если ты узнаешь меня получше, то и сам сбежишь в ужасе, — Ирия попыталась улыбнуться, хотя смотреть на Фалестиса отчего-то было почти больно.

Фалестис замер, а после опустил голову, уткнувшись лбом в плечо Ирии, словно усталый конь. Он тихо вздохнул, пока Ирия неловко обнимала его за плечи и гладила по спине, чувствуя себя странно, будто разом разучилась этим простым жестам, и всё приходилось познавать заново. Фалестис отстранился сам и вызвался проводить Ирию до ее палатки. Они быстро преодолели какие-то тридцать шагов через лагерь и распрощались.

Проснувшись поутру, привычно рано, Ирия нашла у входа в свою палатку скромный букет, который охраняла деревянная фигурка совы, вполне красноречиво намекавшая на родовое имя своей новой хозяйки. Обматывая стебли влажной тряпкой, чтобы цветы, невесть как добытые за ночь, прожили еще немного, среди стеблей Ирия нашла стихи, по которым уже безошибочно можно было определить Фалестиса.

Ищут глаза неспящей души
Успокоенья во тьме и тишѝ
Ей я слезу утираю;
Спи, дитя пламени, милое мне,
Уберегу от кружащих теней
Спи же, душа дорогая.
Меч мой от мрака тебя защитит,
Тело щитом от невзгод заслонит,
Глазки закрой, моя птица.
Ночь так тиха и сверчков не слыхать,
Жду я рассвета — тебе отвечать,
Мол, отчего мне не спится?..

Ирия едва успела дочитать — как обычно, снаружи послышались громкие призывы к сбору на очередную оборону руин. Она никогда не любила стихи, более того, считала, что в песнях слова портят музыку. Но Ирия решила хотя бы попытаться понять для самой себя послание Фалестиса, и ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы растолковать значение своих строк; пока Ирия задумчиво хмурила брови, слушая пояснения, Фалестис то и дело глуповато и блаженно улыбался ей, рискуя потерять нить разговора. Не раз и не два ему пришлось прочесть свои строки заново за тот вечер. Впрочем, для Ирии стихотворение стало понятнее, но что самое странное – читая его снова, она слышала голос Фалестиса, глуховатый, потому что он не хотел никого разбудить полуночными декламациями, и странно бархатный.

Для прочих воителей с виду всё осталось по-прежнему, но вечерами то Ирия подолгу задерживалась в шатре Фалестиса, то он, высокий и широкоплечий, явно чувствуя себя стесненно, забирался за ней в тесную палатку — всё ради пары часов за тихими разговорами. Первые шаги в их сближении сделала Ирия, видя, как волнуется обычно хладнокровный чаролом, вздрагивающий даже от невинного прикосновения к руке. Так что эльфийка без малейших сомнений, оставаясь наедине с Фалестисом, первой брала его за руку, дотрагивалась до плеча и волос, пока лицо отчаянного и ранимого капитана алело от смущения. Так они и сближались, шажок за шажком, пока поздним вечером, когда Фалестис учил ее танцевать, Ирия не запуталась в импровизированной юбке из завязанного вокруг талии плаща: запнувшись о складку ковра, эльфийка едва не упала, удержали ее только объятья Фалестиса. Какие-то мгновения они давились смехом, а после подняли глаза друг на друга… Фалестис прижал Ирию к себе так бережно, будто она была стеклянной, так осторожно, будто до сих пор не верил, что обрел ту, из-за которой столько страдал. Минуты их поцелуя были и самыми долгими на этом свете, и слишком быстротечными — Ирия поняла это по тому, как неохотно Фалестис раскрыл объятия, отпуская свою Птицу. Так Ирия впервые осталась в его шатре на ночь, надолго запомнив, как дрожь и волнение чаролома сменились покоем и безмятежностью — уснул он с улыбкой на бледном от усталости лице, держа Ирию в объятиях.

Днями позже, когда наследный принц объявил, что войска эльфов отправятся с ним и его приближенными в Лордерон — воссоединиться с Альянсом против нежити, его приказ был выполнен незамедлительно: отвоевав у ослабшей, но еще многочисленной нежити порт, войска обосновались в его окрестностях, ожидая попутного ветра — после уничтожения Солнечного Колодца эльфы не могли уже использовать магию как раньше. Тем же вечером Фалестис увел Ирию на берег — он помнил, как безмерно она скучала по морю, у которого провела почти всю жизнь…

Эпилог

Они жили долго и счастливо в домике на берегу реки в Лесах Вечной Песни, растили дочь, светловолосую, прямо как Фалестис, и помимо службы всё свободное время проводили если не в доме, то в разбитом подле него саду, где круглый год цвели цветы и деревья, привезённые из странствий.

Но это было многие годы спустя. После похода в Лордерон, предательства маршала Гаритоса, ожидания казни в Аметистовой крепости… Неожиданного спасения и побега в Запределье. То была долгая дорога потерь, лишений, и выживания — не все дети крови смогли принять подпитку демонической жизненной силой как неизбежное.

Ирия и Фалестис держались друг друга — возможно, это и помогло им не сойти с ума и сохранить любовь и привязанность. Фанатизм Фалестиса и упрямство его будущей супруги нередко приводили к размолвкам, но как солнце возвращается к Азерот — так и они возвращались друг к другу.

Их дочь, Арианелл, родилась тогда, когда Фалестис находился в Нордсколе, где войска новообразованной Орды противостояли Королю-Личу. Одержав победу, выжившие возвращались. С севера почти не было новостей, и Ирия пребывала в мучительном неведении о судьбе супруга. Она привыкла гулять с дочерью на руках на рассвете — на воздухе та безмятежно спала, а Ирия… Ирия могла хотя бы спросить стражей о новостях.

Она ушла слишком рано, потому не увидела обрывка письма, где значилось «я обязательно вернусь». Поэтому можно представить её испуг и удивление, когда незнакомый рыцарь крови в чёрных как ночь доспехах, опрометью бросился к ним с Арианелл и стиснул в объятиях, шепча что-то неразборчиво-нежное и полное сожалений… Пока Ирия, не веря себе, гладила вновь обретенного супруга по заросшей щеке, разбуженная Арианелл поприветствовала отца возмущённым писком.

Конец

Вердикт:
Одобрено
Комментарий:

Доброй ночи, дорогой автор! Ваше творчество было проверено и вам вынесен вердикт — одобрено.

Ваша история показалась мне незамысловатой, такой простой и заурядной, что мне становилось тепло на душе во время прочтения. Реализм, кое присутствует в данной работе, мне понравился. Понравился ваша речь, язык и построение фраз как таковых. Текст читался легко, как полноценный небольшой рассказ. Героиня имеет динамичность, меняется вместе с прохождением определенного времени. Сюжет, хоть и показался обычным, мне, честно, понравился. Отсутствие, как таковых, орфографических ошибок порадовало меня. Ваши старания оправдываются высокой оценкой и, признаться честно, я бы прочитал продолжение истории двух влюбленных.

Далее идет абзац, который я называю «вкусовщина». Его вы можете не воспринимать, это скорее мои размышления, как дающего «критику», хоть и назвать это таковым сложно. Рассказ, как таковой, мне и вправду понравился. То, как вы передавали переживания персонажей, как работали над их эмоциями и делали упор именно на них – заставляло меня представлять картину в живую. Представлять их... живыми, извините за тавтологию. Разве это не прекрасно? В каком-то смысле, я представил эту историю и на себе, так как хорошо понимаю героиню сея творчества и то, какие муки она могла перенести от той же любви. Спасибо за столь приятную историю для прочтения.

Уровни:

Ирийя 7

Если имеются какие-либо вопросы, жду вас в Discord (Anduin#5846).
Пусть Свет озарит ваш путь и приятной игры на Darkmoon!

Проверил(а):
Anduin
Уровни выданы:
Да
+6
17:02
15:57
354
14:34
0
Финал смазан, но аффтар устал.
15:57
0
Интересно увидеть образ своего персонажа чужими глазами. Жаль, что у твоего сложилось подобное мнение. Но за историю и музыку плюсик не глядя.