Игровое имя:
Кадир

Приветствую! Серия рассказов от лица красного дракона. Акцент намеренно смещен на второстепенных персонажей и их отношения. Это связано с тем, что дракон не принимает значительного участия своими действиями, но созерцает и пытается смягчить последствия решений своего бессчетного количества друзей.


В поисках причины жить

Это была одна из первых встреч, что осела в памяти. Я был молод и амбициозен, заражал этим окружающих. Общество дворфов всегда казалось мне прекрасным. Столь мудрые, и в то же время простые в общении существа доставляли удовольствие даже просто находясь в окружении. Все войны, ужасы, что они пережили в те годы не смогли сломить их стоическое отношение к жизни.

В то время я держал совсем крошечную лавку, обучался алхимии, что была столь востребована здесь. Моя относительная уникальность позволила завести множество знакомств, некоторые из которых за несколько лет успели вырасти в устойчивую дружбу. Годы здесь шли медленно, поскольку сами дворфы были долгожителями. Естественно, ни в каких войнах я не участвовал, однако я все-равно был вынужден помогать Стальгорну провизией.

Вскоре, все пережившие ужас оказались на родине и я стал четко видеть их в толпе. Пролитая кровь сородичей, своя кровь и потеря близких отражалась на лицах, затмевала былую уверенность. Я видел множество солдат, что не удосужились даже обзавестись одеждой и все еще ходили в доспехах. В глазах их прослеживалась усталость и беспокойство — некоторые настолько привыкли к войне, что не верили в жизнь без нее.

Тогда я часто общался с ними, ведь многие приходили за лекарствами, а я настаивал на разговоре. Я не шибко разбирался в их политике, войнах между кланами, но мне пришлось понять базу, чтобы поддерживать диалоги. Смотреть на них было интересно и жалостливо одновременно. Я видел, как шрамы навсегда меняют, переворачивают весь уклад в жизни, и это приносило боль даже мне.

Один визит изменил все. Ко мне явилось несколько воинов, сопровождающих своего друга. Они общались друг с другом без формальностей, просто и прямо, как и предполагается друзьям. Эти посетители были ровесниками, но один из них заметно выделялся состарившимся лицом и измученным взглядом. Причину этому я понял, как только опустил голову: у сослуживца не было обеих ног и вся его боль, выраженная мне взглядом шла именно оттуда. Я был слишком молод, чтобы познать подобные ужасы до этого, поэтому удивление было искренним.

Солдат видел мое выражение, он видел то, как другие опасливо относятся к нему и это, кажется, раздражало больше всего. Это излишнее внимание, ненужное и неуместное сопереживание и пустые слова. Честно говоря, в тот момент они вырвались и у меня.

— Сожалею, друг.

Калека поднял на меня взор, что был не самый дружелюбный. Мне потребовалось всего мгновение, чтобы осознать ошибку, но именно этого мгновения не хватило для того, чтобы ее не совершать.

Они купили несколько лекарств от боли и вышли, и только перед уходом группы я понял, что не хочу их отпускать.

— Постойте. — чуть подняв голос я обратился к уходящим. Один из солдат развернулся и кивнул мне.

— Давайте я буду сам приносить ему зелья, я все-равно часто брожу по городу...

Мы договорились. Разумеется, за это я с них золото не взял. Всех своих товаров мне было не жалко, но раздавай я их бесплатно, вызвал бы к своей персоне подозрения. Это было честным, даже логичным актом альтруизма. Они ушли и я почувствовал тяжелую пустоту. Тот безумный, слабый взгляд до сих пор иногда появляется у меня перед глазами. Неделя ожиданий этого визита была ужасной. Каждый день я думал о калеке, и мысли сходились к вопросам

— А чем он сейчас занимается? Кто рядом с ним? — Сначала подумал, что жена или дети, но привели его в лавку почему-то сослуживцы.

Однако день наступил, и наступил бы он вне зависимости от того, как сильно я его ждал. Не знаю почему, но я взял целую аптечку различных зелий. Все они, в целом, стоили очень дорого, но в этот момент я не считал убытки.

Дом явно долго был без ухода, и что самое печальное — он был обычным. Строение никак не было оборудовано под жильца с дефектами, и даже на пороге меня ждали ступеньки. Шагая по ним я гадал, а может ли вообще этот дворф сам выбраться из дома?

Внутри было очень жарко. Я чувствовал ее кожей как и остальные, но на меня не было никаких негативных воздействий. Здесь стояла тишина, но сквозь нее я почувствовал едва уловимое сопение за стеной. Время было после полудня, что в Стальгорне без часов понять было нельзя. Я оставил мешок на столе и прошел в спальную, действуя максимально осторожно.

— Здравствуй? — я тихо обратился, подходя к кровати. Ужасное зрелище — беспомощный, не имеющий никакой мотивации открывать глаза. Но я заставил его, чем неслабо разозлил.

— Ты еще кто?! Проваливай. — злобно обратился безногий, способный повернуть лишь свою голову на подушке. Страшно было представить, как он добирался до туалета или до еды. Я тут же откинул эти мысли, и злобы на него не затаил. Злобы, ведь, не достоин никто, чьи действия оправданы обстоятельствами.

Как и всегда, со всеми смертными, я смог заинтересовать его разговором. Я осознал ошибку и больше не показывал жалости. Я просто старался разговаривать на иные темы: о погоде, о зельях, и вскоре услышал, как дворф шутит над своей травмой, с надеждой глядя на меня в поисках поддержки. Несмотря на то, что я считал подобное аморальным, я поддержал и мы сразу стали ближе, чем просто знакомые. Я контролировал то, чтобы дворф принимал нужные лекарства. Конечно, я стал заходить чаще и мы разговаривали. По началу я лишь хотел поднять его настрой. Конечной целью стояло победить его пессимизм и попробовать привить любовь к дальнейшей жизни.

Через едва полгода, я с каждым визитом стал ощущать, как ситуация изменяется в худшую сторону. Бывшие сослуживцы дворфа появлялись всего пару раз после встречи в лавке, а после пропали бесследно. Их тоже можно было понять. Друг калека для многих обременение, ведь с ним ты не испытаешь той радости от прогулок и отреченных разговоров, по крайней мере так думали они. Чувствуя свой долг от совместной службы они являлись, но как только поняли, что я стал заменой — бросили эту затею. Никакого прощания или честных признаний. Друзья просто испарились. Мард не был дураком и сразу заметил снижение гостей в своем доме. Это и многие другие факторы, как например осознание того, что ему нужна опека, стремительно ухудшали настроение. С каждым днем я начал видеть тенденцию, как темы в наших разговоров с пива и еды переходят на болезни и смерть. Все чаще я вижу в глаза своего ставшего другом дворфа некое отречение от жизни. Я видел лишь одну надежду — если мой друг не может подстроится к новой жизни, я постараюсь подстроить его под новую жизнь.

Я переехал к Марду и стал менять его дом. Старательно снес все стены, разбил все ступеньки, делая скаты и перила возле них. В конце концов я соорудил для него простую коляску, которая позволяла передвигаться по дому, который теперь не содержал в себе препятствий. Опоры для рук у кровати, столов, стулья без подлокотников, но со спинками. Все это заняло у меня месяц и огромное количества золота. Было ли жалко — нет, но было грустно за то, что все это не приносит результатов. Да, теперь Мард мог спокойно перемещаться по дому, но чем он мог заняться? Свое любимое кузнечное дело пришлось оставить, войну — тоже. За дверью дома мир оставался для него столь же жесток. Свободен лишь до первой лестницы или подъема. Он все еще оставался слабым, и я не видел путей решения. Прогулка, конечно, должна была быть. Свежий воздух очень необходим, когда живешь в Стальгорне. В очередной раз я покатил своего друга прочь из города, за врата.

Холодные вершины встречали одинаково неприветливо и здорового и больного, и хоть в этом мы с Мардом были равны. В этот раз он попросил прокатить подальше, вдоль небольших холмов, расстилающихся от тропы слева.

Мы шли молча. Мне было тяжело катить его в гору, но я старался не подавать вид. Вскоре мы вышли на одну из верхних точек и я позволил себе отойти от коляски. Холодный ветер и тишина позволяли разуму очистится, посмотреть на картину вне призмы сожаления и чувств, и я прозрел. Мард подумал, что он тоже.

— Знаешь, я всегда был уверен, что умру на войне. — леденящий душу звук, столь уставшего голоса прорезал воздух и буквально врезался в мои уши. — И я привык к этой мысли. Правда… — он почесал бороду рукой, и в эту секунду я все еще боялся перебивать. — Я не думал, что может быть так.

И я сразу погрузился в мысли, а так — это как? Неужели под «так» подразумевалось выжить, но получить какой-то груз. Никто из нас не был лжецом и не пытался выставить это особенностью, приятным дополнением к образу, как это часто делают любящие родственники. В этом я отличался и от его сослуживцев, которые пытались сгладить углы, а я просто жалел. Все наши разговоры сводились к тому, чем же заниматься теперь? У кого-то после войны остались дети, даже внуки. Кто-то стал ковать, но внуков у Марда не было, а заниматься работой — нет возможности.

Жена, к слову, ушла от него из-за войны. Эта женщина, вопреки представлениям о дворфах, была очень мягкой и чувствительной и тем самым разительно выделялась на его фоне. Отсюда вопрос — а как они вообще прожили пятьдесят лет?

— Мне очень не хватает ее сейчас, я мог бы написать, но… — слова от Марда, которые я улавливал сквозь задумчивость.

В таких случаях объяснения нет. Любовь просто возникает между кем-то, и если она взаимная, то может длиться вечность. Так было и тут, он — веселый, пылкий и смелый, она — ювелир, предельно спокойная и не выделяющаяся. И эти полные противоположности соединило как магнитом. По-началу явление можно было смело назвать страстью, но когда первая пора улеглась, различия в характерах стали проявляться с худшей стороны. Постоянные ссоры, споры друг с другом и в конце концов война, на которую Лира очень не хотела отпускать мужа, буквально искрящегося патриотизмом. Она знала, чем все закончится и знала, что кровь точно не даст семье счастья. Та, что всегда была серой мышкой обрела разум, и благодаря своему образу просто испарилась из жизни Марда перед началом войны.

Я прокатывал эту фразу в голове раз за разом, “я мог бы…”, но я прекрасно знал, что он писал. Без труда мне удалось найти жену, которая даже не меняла имени. Она жила в другой семье, можно сказать, завела ее. Я бы не осилил вот так прийти к Марду и сказать, что его жена счастлива в новом браке и растит ребенка от дворфа, с которым познакомилась в тылу. Не могу знать, куда она девала письма, но думаю каждый раз, выбрасывая их, она вспоминала о давно совершенной ошибке.

— Оставь меня здесь, Кадинир, ладно? — дворф стал куда тише. Он говорил что-то еще, но поток ветра нещадно разбивал слова.

Желание встретить смерть здесь было абсолютно логичным. Что-то словно разбилось в Марде, когда на войне он не умер, но и не выжил. Все время он находился где-то между, в прострации, и если пути назад к здоровью не было, то всегда можно было завершить начатое. Склон манил моего друга, но решительность осталась там, в молодости. Каждая новая морщина, появляющаяся на лбу, по каким-то неописуемым причинам заставляла держаться за жизнь. Ему было очень страшно, и я чувствовал это своим сердцем, все еще подбирая слова.

Это был первый раз, когда я смог изменить судьбу, направить смертного в верное русло. Тогда сотни мыслей бушевали в моей голове, не оставляя ничего в сухом остатке. Сопереживание сливалось с пониманием, и я действительно на тот момент не знал, как справится с подобным. Мой хмурый, молодой взгляд плавал от одной вершины к другой, пока я устойчиво отмалчивался.

— Так нельзя. — выпалил я спокойным тоном тогда, когда молчать было уже неприлично. Взгляд сам упал вниз, на дворфа в коляске.

— Что значит нельзя?! И чем мне заняться, друг, скажи же? Что я должен делать дальше, срать под себя?! — как и всегда до этого, Мард вспылил. Конечно, я не обижался и не принимал сказанного на свой счет. На ряд оскорблений я лишь неестественно улыбнулся. Это было не более, чем защитная реакция.

Мат вновь вернул меня в раздумья. А что я могу предложить, я, как защитник жизни? Очевидно, что все упирается в проблему, к которой я не могу подступится. Даже используя все свои силы на максимум, я не могу сотворить чудеса и восстановить кому-то потерянные конечности, и в этот момент я прокрутил в голове фразу, один, два, десять раз.

Меня осенило, что дворф не дает мне невозможных к исполнению ультиматумов. Он спрашивает — Чем занятся? Это стало очень важным и запоминающимся моментом для меня. Тогда я осознал, что не слушал и не зрел в корень. Я все воспринимал по алгоритмам, сложенным за ничтожный десяток лет жизни. Все свелось к тому, что мне оставалось придумать занятие. Итак, ног нет, значит это должно быть сидячее занятие. Оно должно приносить результат, который виден сразу, потому что в ином случае замотивировать целеустремленного не получится. И главное — оно не должно забирать много сил.

Вернувшись на холмы я приметил на себе столь жалкий, едва живой взгляд. Сколько длилась его ругань и к какой мысли он в конце концов пришел? Я уже узнать не смогу, ведь я постарался вновь улыбнутся, также невинно, как до этого, а после взял его и покатил обратно в город. Смерть оставалась лишь простым, самым чистым исходом, но разве можно вообще назвать это решением? Я всегда был аккуратен к своим формулировкам, поэтому в дальнейшем, в диалоге с Мардом, стал чуть медлительнее.

Мы стали искать занятие, и даже на этом этапе я заметил положительные изменения в своем друге. Тот факт, что мы делаем что-то, кроме пустых и кусающих сердце разговоров уже радовал его. В мгновение он забыл о Лире и своих бывших друзьях. Множество вещей были опробованы. Некоторые, как шитье, действовали дворфу на нервы и мы их отбрасывали. Некоторые, вроде ювелирного дела были не доступны ему в виду отсутствия мелкой моторики. После потери ног у него стали дрожать руки, и почти сразу я понял, что работать с мелочью не для него. Нужно было что-то еще, к тому же прибавилась новая проблема. Разумеется, я не был готов проводить с ним время до конца жизни, и не мог насильно возвращать его жену, но в этом случае мне нужно было сделать так, чтобы дворф смог прокормить себя.

Вновь тысячи мыслей, и я опять зацепился за слово. Кулинария — идея казалась идеальной, и Мард подхватил ее. Он никогда не был в этом экспертом, никогда не уделял еде должное внимание, но сейчас все это казалось интересным. Все это было доступно сидя, без ног, а также, что самое главное, это нужно было и всем остальным. Ведомый эйфорией и столь тяжело найденным решением я заразил его азартом и мы начали усердно работать.

***

Я помню, как он менялся. Возвышался над своим бывшим бытием. Он буквально становился красивее и открытие на глазах. Мард нашел свою страсть и отсутствие ног стало чем-то, спустившимся по приоритетам вниз. Мне было очень легко вывести его из трудностей начиная с момента, когда он полюбил свою новую деятельность. Мы просто сделали из его дома забегаловку. Все просто. Я снес стену и сместил ее так, что дом стал более узким, но открыл собой подобие террасы. Мы выкинули лишнюю мебель, выкинули, что очень важно, всю военную утварь, оставив лишь парочку самых дорогих воспоминаний, и он стал готовить. Заведение мы открыли не сразу. Марду необходимо было научиться готовить вкусно, но так как у него фактически не было других занятий, обучение не заняло много времени. Он был занят готовкой почти круглосуточно, прерываясь лишь на сон. В первое время я относил все приготовленное в приюты и даже там получал скудные, но монеты. Я продолжал работать и сам, помогая своему другу золотом. Он не замечал трудностей, а просто шел к цели, как и раньше.

В конце концов он нашел свою страсть, а в ней любовь к жизни. Он вновь стал улыбаться и охотно просыпаться по утрам, стал разговаривать со своими посетителями и слушать хоть кого-то, кроме меня. Популярность быстро появилась, поскольку было дешево и вкусно, а сам дворф ожил и стал приветливым. Неудивительно, что у него появилось много друзей и знакомых, и, в конце концов, он даже нашел свою любовь. Я наблюдал всего год, видя, как он возносится, а после предупредил, что уезжаю за город. Я сдал лавку, продал все запасы и уехал из Стальгорна с чувством выполненного долга. Еще долгие годы я получал письма от него на свое старое имя, и иногда даже отвечал на них.

Интерлюдия I

Самым тяжелым, наверное, было исчезать из их жизни. Мы становились столь близки, а после я понимал, что нужно двигаться дальше. Мой долг и желание нового не позволяли осесть, несмотря на то, что иногда желание было и с моей стороны. Лишь однажды я допустил это и пожалел в последствии. Отныне и навсегда я буду осторожнее, но и не поддаваться эмоциям я не могу. Кто бы что не говорил, кто бы не пытался обременить меня ответственностью — я все еще живой, могу любить и сострадать, обвинять и запрещать.

Согреться своей силой

Я стал одним из тех, кто очень настойчиво продвигал экспедицию в Каз-Модан и впоследствии навел народ дворфов на гномов. Все начиналось с простых облетов, которыми я промышлял по ночам. Я увидел, что жизнь в пещерах вполне разумна, но не хотел открывать себя новым соседям или рисковать встретится с ними боем. Даже без меня, многие желали расследовать эти пещеры, поэтому я лишь подливал масло в огонь. Я принял образ пожилого дворфа, мужчины старой закалки, но ослабившего хватку в виду своего нового, снисходительного отношения к жизни.

Гномы показались мне великолепными. Столь стойкие к испытаниям, продвигающие свои исследования в отвратительных условиях. Этот народ пострадал достаточно, и я всем сердцем благодарен за помощь, которая тогда была оказана дворфами. Это согрело мою душу и даровало спокойствие, но я не унимался и продолжал помогать и узнавать о новых, маленьких друзьях. В то время я выучил их язык, фразочки, основу технологий. Я читал почти все из их примитивно оформленной литературы. Буквально через год тот старый дворф подал в отставку, а среди гномов обнаружился талантливый механик — Кадис Резьболом. Да, он был неаккуратен с крепежами, но то было связано с его искренней любовью к работе и желанием все сделать быстрее и прочнее. Он затягивал гайки слишком сильно, из-за чего очень часто ломал резьбу, но это были мелочи, которые все прощали.

Кадис пользовался возможностями, данными дворфами по полной. В основании Гномрегана он принимал непосредственное участие, собирая сердечники для генераторов и других механизмов, но все-таки он не забывал и об общении с друзьями, прогулках, и новых знакомствах. На тот момент я не был стойким к монотонной работе, а поэтом вскоре пошел в отпуск от работы над механизмами и присоединился к экспедициям, которые все еще отыскивали гномов в пещерах

Здесь важно учесть, что гномы в Каз-Модане не жили одной общиной, нет, их было множество. Какие-то больше, какие-то меньше. За пятнадцать лет среди них я так и не понял, каким образом они отделялись друг от друга, но через четыре месяца после начала экспедиций я нашел почти намертво замерзшую гномку с ребенком. Казалось, что на целом каскаде хребтов она жила одна. Я помню мертво-синее лицо и напряженные кисти, сжимающие еще более синее, словно замерзшее тело дитя. Во мне что-то дрогнуло. Сквозь годы я так и не смог научится стойко принимать смерть или увечья. Я сразу же вызвал группу и мы забрали этих двоих под фундамент Гномрегана.

***

С обморожением всегда сложно. Дело в том, что холод сохраняет даже холодное тело в исходном состоянии. Найдя кого-то замерзшего трудно сказать, мертв он или нет. Трудно сказать, бьется ли сердце или оно также замерзло. С этой женщиной все было однозначно. Ребенок был мертв, а она подавала слабые признаки жизни — очень медленный пульс, слабая, но несомненно присутствующая реакция на свет. Все это складывалось не в лучшую перспективу. Я не мог определить возраст малыша по виду, так как не встречал гномов до этого, но мог смело сказать, что от рождения ему едва был год. Я вновь сменил имя, внешность и стал ухаживать за той, что была найдена в снегах. Буквально каждое мое действие могло нести серьезные последствия, поэтому я впервые за долгое время решил воспользоваться своим природным даром. Я очень долго решался на это, а самым крупным вопросом был ребенок. Он все еще был у нас, заморожен и мертв. Сначала я настаивал на том, чтобы мать похоронила его самостоятельно, но с другой же стороны был шанс того, что после пробуждения она о нем не вспомнит. Как и множество раз до этого, передо мной встала серьезная дилемма — быть честным и разбить сердце или же нагло соврать, но сгладить углы. В первом случае мучениям подвергнется она, а во втором — я.

Могу ли я позволить себе врать, будучи воплощением добра, жизни и ее защитником? Имею ли я право ранить свою или чужую совесть? Неделя ушла на обдумывание этих вопросов и в конце концов я решил, что могу ранить только свою.

Когда есть две стороны, а ты посередине и не можешь выбрать правильное решение, возможно стоит посмотреть на ситуацию со стороны? Сложно смоделировать ее так, чтобы быть беспристрастным, но мой, от силы семидесятилетний опыт, позволял.

Жизни в этом ребенке уже нет. Кроме мертвого тела ничего не существует. Его мать едва жива, она, возможно, не перенесет новость о смерти сына, но в любом случае может вспомнить о нем и задать вопрос сама. Как бы прискорбно и позорно это не звучало для меня, но самым лучшим вариантом для нее было не вспомнить о своем погибшем ребенке.

Телом занялся я. Пошел один и, скрывшись от всех. принял истинный облик. Я залетел на такую вершину, что не одна экспедиция не смогла бы туда забраться. Позже высокие вершины станут для меня напоминанием о смерти, но пока я просто хотел уединится. Останки ребенка я предал огню. Все же решившись скрыть от матери его судьбу, я решил не оставлять даже его следа на одиноких вершинах. Умерший, не успев пожить, оставит ли он хоть крупицу памяти в этом мире? Изменилось ли что-то с его исчезновением, хоть для кого-нибудь? Поменяется ли мир от того, что его не стало и изменился бы мир, если бы он был с нами? Я, как и всегда, задавал вопросы сам себе, проводя долгие часы на смертельном холоде гор. Он был мне не страшен — красная чешуя могла справится с любыми испытаниями природы, той, которая была создана с ней параллельно.

Вечер был тяжелым. Я буквально истязал себя мыслями и вскоре пошел спать мимо палаты этой женщины. Мне нужно было освежится, подумать. Я вернулся к ней только следующим вечером, провел все процедуры, замерил все показатели и сделал вывод, что она идет на поправку. Бедняжка все еще была в коме, а я собирался с мыслям и обдумывал каждое свое дальнейшее слово.

Единственное, что меня успокаивало — другие пациенты. Всякие мелочи — порезы, ушибы. Вещи, с которыми просто. Никто не делает вид, что произошло что-то страшное. Никто не задумывается о дальнейшей жизни, когда ломает себе плечо механизмом. Каждый, по крайней мере в основывающемся Гномрегане понимал, что медицина с таким справится. Я же был не просто врачом. В редкие моменты, когда никто не видел я хитрил, исцелял “тяжело” больных магией. Создал себе репутацию чудотворца, еще больше стал общаться с различными слоями нового гномского общества и набираться опыта.

Сэйли ожила. Так ее звали. На это ушел месяц, может полтора. За это время я влился в коллектив как отменный медик и был постоянно востребованным. Я сел к ее кровати и посмотрел, наконец, в открытые глаза. Как бы пристально я не пытался в них смотреть, не видел ничего, кроме испуга и неопределенности. За весь день я узнал лишь имя, но успел тщательно осмотреть гномку. Волосы изначально золотистые, под долгим влиянием льда заметно побелели. Они были слишком рыхлыми, неухоженными. Сама она была очень худой, и каждое движение давалось ей тяжело, но голубые глаза были самыми живыми. И в этих глазах я видел отражение ребенка, тело которого уничтожил. Все было бы идеально, но эта мысль сводила меня с ума. Я уходил из палаты, чтобы сжечь в себе эти чувства.

***

Я оказался в неком капкане. Чувстве долга, о котором никто, кроме меня, не должен был узнать. Эта ситуация привязала меня к Сэйли, сделала обремененным собственным поступком. Как я и думал, о малыше она не помнила, как и не помнила почти ничего из своей прошлой жизни. Через неделю она смогла встать на ноги, и я показал ей строящийся Гномреган. Город был ей малоинтересен, ведь большую часть времени она смотрела на меня. Я не мог противиться, не мог просто взять и уйти потому-что чувствовал некую опасность, что может поджидать ее за каждым шагом. Все еще слабая, не знающая собственных ужасов она искала во мне опору, а я не смог отказать.

Таким образом, мы все сближались. У нее не было дома и я поселил ее к себе. Я, к слову, жил совсем не бедно, но золота или каких-то поощрений как всегда не просил. Мне было удобно делать вид, что я работаю за идею. Мне доставалось больше власти и одобрения, а на еду золота всегда хватало. Свое положение я никак не использовал. Власть была лишь поводом, возможностью увеличить свой круг общения и узнавать все больше об истории, о расах. Благонадежнее было слушать это от сильных мира сего, ставя как факт лишь то, что сходится со словами слабых.

Вскоре Сэйли вернулась к делам. Она оказалась потрясающим инженером и смогла вспомнить теорию буквально за месяц. Ей выдалось заниматься очень важным проектом — вентиляцией и продувкой всего подземного города. Я все еще проводил время в госпитале. Мы стали видеться куда реже, но когда оставались дома вдвоем и я вновь смотрел в эти красивые глаза, я чувствовал симпатию. Кроме симпатии просыпались и воспоминания о ребенке, поэтому никогда эти моменты не были однозначными. Ужасным решением было становится с ней парой, ведь я не мог оставаться в Гномрегане вечно. Чувства к ней… Не особо отличались от тех, что я испытывал ко всем остальным. Можно сказать, я любил всех одинаково, но очень мало кто испытывал тоже самое ко мне. В основном то были исключительно рабочие, примитивные отношения и меня устраивало это, ведь я всегда пропадал.

И из-за того же чувства вины, обременения, в этот раз я не мог просто исчезнуть. Я понял, что оказался в тупике и должен разрушить его стены прежде, чем будет слишком поздно. Я не хотел ранить Сэйли еще раз, и правильным вариантом мне казалась правда. Рассказать все от самого начала и до конца. Я вывел свою спутницу наверх, к ледяным тропинкам и отправился в леса. Она была живой. Я вспомнил, как нашел ее в горах и как она сливалась с этими цветами. Сейчас же, казалось, она сияла от счастья и могла растопить всю эту мерзлоту. Сэйли смотрела на меня влюбленными глазами, а я не знал как реагировать.

— Я хотел тебе кое-что рассказать. — совсем не подумав я начал диалог. Моя спутница была уверена, что это какой-то сюрприз или подарок, и ее восторженная, ожидающая реакция выбивала меня из устойчивости.

— Ты помнишь, что было до того, как мы встретились?

Она помнила. Вот такой шах и мат для меня. У меня перехватило дыхание, я буквально не знал, что думать. Привыкший рассчитывать все до деталей, изучать поведение и поступки годами, сейчас все мои расчеты в секунду превратились в пыль. Я беззвучно открывал рот, слушая ее рассказ и пропуская из него многие моменты. Онf очень помрачнела, но… Она приняла свое прошлое. Ушла в горы, чтобы спрятаться от жестокого, бьющего и требующего слишком много мужа и не справилась. Она просто искала тепло, но одной ночью вход в пещеру, где они ночевали, заледенел. Ребенок был мертв уже тогда, и она лишь желала его похоронить. Рассказывая, Сэйли плакала, но как только история закончилась — она успокоилась. Все это было ошибками прошлого, завершенного прошлого.

Осознав все произошедшее, я наконец рассказал, что сделал с ребенком и выразил свои соболезнования. Она приняла их и мы вернулись в город. Весь оставшийся день у меня оставался осадок, что что-то пошло не так — я все еще боялся оставить ее одну.

Все встало на свои места. Мне не пришлось открывать Сэйли свою природу, но я понимал, что после разговора она стала сильнее. Дабы не поднимать этот острый вопрос вновь, мы оба ударились в работу и с каждым днем наблюдали, как Гномреган растет. Она росла и в должности, становясь главным инженером города и ситуация играла мне на руку. В один момент я понял, что моя спутница — карьеристка. Она перестала замечать меня и в один момент я исчез. Она наконец нашла счастье, только через два дня прочитав мое письмо. Я написал, что мне нужно срочно уехать к больной матери, ведь основой моего образа была забота о других. Сомневаться ей не пришлось, и она мысленно попрощалась со мной, порой вспоминая наши романтические вечера.

Интерлюдия II

После ситуации с Сэйли я вернулся в гнездо и обсудил все пережитое с матерью. Несколько лет я пребывал в мире и спокойствии, находясь среди родных и вновь впитывая их опыт. В этот раз я даже делился своим с более молодыми драконами, что вызывало очень противоречивые, но в общем приятные ощущения. Я и подумать не мог, что будет ждать меня дальше. Что-то вновь тянуло меня к смертным, к их проблемам и чувствам. Я осознал, что стал зависим от простого быта, который казался развлечением, сложнейшей наукой и единственным способом познать жизнь такой, какой она была создана для всех. В этот раз я отправился к людям, серой мышкой. Я стал фермером и работа с землей приносила мне неимоверное умиротворение. Было в этом занятии что-то философское — заботиться о земле, создавать в ней жизнь и позже пожинать плоды, принимать ее дары и опеку.

Умирать счастливо

Место, где я жил называлось и называется Западным Краем. Желтые, плодородные поля, самые простые по своей натуре смертные и райское спокойствие. Многим городским это место казалось скучным, затхлым, но я находил в нем свою неповторимую красоту. В отличии от Гномрегана, где проживало огромное количество жильцов, здесь жилые дома стояли в километрах друг от друга, но вот парадокс — все друг-друга знали, даже самые, казалось, спрятанные секреты. Каждый в отрыве был интересен остальным, потому что общество предрасположено к взаимодействию, но здесь, в отличии от других мест, его не было с достатком. Люди искали его сами, заводили друзей, заводили семьи. Я поселился в заброшенном доме, придумав себе образ одинокого человека средних лет. У меня ушло буквально несколько месяцев на то, чтобы привести жилище и землю в порядок.

Мне не требовалось богатство или тонны урожая на продажу, ведь достаточно было только прокормить себя. Тот факт, что я ходил по соседям и узнавал о них не удивлял, ведь так делали все остальные. Я сразу же полюбился всем, ведь был учтивым и любил больше слушать, чем говорить. На просьбу рассказать о себе, многие люди в первую очередь рассказывали о их земле, истории и том, как долго они уже занимаются фермерством. Это становилось объектом гордости, целью жизни, а не просто способом себя пропитать. Семья здесь возводилась в абсолют, ведь в количестве общения с теми, кто живет под одной крышей и с теми, кто живет в нескольких километрах была неизмеримая разница.

В некоторых семьях были несколько, а то и десяток детей, но больше всего мне приглянулась семья из двух женщин. — Кэтрин и Шейла. Дочь и мать, что жили и работали на поле вместе. И если Кэтрин была в самом расцвете сил, даже младше меня, то мать ее выглядела старше своих лет.

Эта женщина была очень воинственной и сильной, при этом не участвовав не в одной войне. Она продавала свое зерно армии за очень маленькую цену, а в ответ просила лишь присылать мужа, который помогал бы с очень тяжелой работой. Воинственность ее заключалась в том, что она работала и не щадила себя. Разговор о здоровье поднимался дочерью, наверное, каждый день. Даже когда я впервые пришел в их дом для знакомства, Шейла решила накрыть целый банкет, поэтому пол дня носилась по ферме и собирала различные продукты. Ни мне, ни дочери не удалось убедить ее оставить эту затею, а поэтому через уже три часа мы, не побоюсь этого слова, пировали в их доме. Кэтрин приходилось бегать за ней, контролировать работу, и в этом калейдоскопе она не замечала, как испытывает и свое тело. В доме женщин всегда было чисто. В любой момент туда можно было смело ступать босым и не боятся замараться. Их огород был в десяток раз больше моего. Я пускай и был один, но все же физически сильнее их обоих вместе взятых. Они варили пиво, держали скот, куриц, доили коров. В плане продуктов у них было все, чтобы прокормить по меньшей мере двадцать человек, но все это впоследствии раздавалось соседям. Мама Кэтрин была из тех людей, что просто любили работать, и человечество бы заняло верх разумных раз, если бы каждый его представитель обладал такой целеустремленностью.

У данного явления была и другая сторона. Люди имеют свойство рано умирать, быстро стареть и терять силы, и было бы глупо верить, что Шейла обойдет эту участь. Она погибла через четыре месяца после нашего знакомства прямо на поле. Кэтрин прибежала ко мне и сказала, что с мамой что-то не так. Я понимал, что произошло и по какой причине, но все же надеялся. что смогу ее спасти. Мы вернулись к ним на ферму, казалось, за секунду, но пожилая женщина была уже мертва. Кадир не мог знать об этом, но я, как Кадистраз, прекрасно понимал что это остановка сердца из-за образования препятствия в артерии. Так бывает, когда очень много работаешь, когда жарко и в один момент ты просто падаешь без сил. Оно не всегда ощущается болью, поскольку… Что-то еще перебивает эти ощущения.

Время как-будто остановилось. Я видел смерть множество раз, и несомненно она печалила меня, но в сущности смерть являлась лишь частью процесса, жизненного цикла, поэтому сквозь боль ее нужно было принимать. Кэтрин же видела это впервые, и я видел как эти впечатления разбивают ее. Она тоже все понимала — причины и следствия, но все-равно кинулась к матери в слезах и безрезультатно старался поднять ее, оттащить к тени. Я помогал, потому что понимал ее ощущения, но мое лицо выражало однозначное мнение о том, что Шейлы с нами больше не будет.

***

Не без моей помощи Кэтрин похоронила мать в этот же день. Никто ничего не ел, хотя очень хотелось. Я копал могилу в полной тишине, обливался потом, пока моя знакомая стояла рядом, оцепеневшая и потерявшая дар речи. Ей было очень трудно смириться с мыслью, проглотить ее. Я все осознал в первую секунду, ведь видел подобное множество раз. Было ли больно? Конечно. Могло ли это сломить меня? Нет. А ее сломило и я ощущал это своим нутром. Молча копать землю казалось самым выгодным вариантом. Следом я стал делать гроб из досок, которые были. Кэтрин я отправил в дом, оплакивать эту потерю. Я понимал, что со стороны выгляжу бесчувственным, но было бы лучше, если бы я плакал вместе с ней? Своими слезами я бы усиливал ее горе, ведь она бы находила во мне поддержку. С другой стороны, я рисковал показаться безразличным, может даже недоброжелательным по отношению к Шейле, ведь так спешно начал ее хоронить. Я был заранее готов к тому, что эта мысль вскоре придет в голову Кэтрин и она выгонит меня, поэтому поспешил закончить дело.

Она не смогла пережить это самостоятельно. Это проявлялось в том, что она не совсем верила в то, что произошло. Невероятно, но она продолжала каждый день работать на полях, но теперь за двоих. В тот год она полностью обработала все оставшееся хозяйство одна. Порой я следил за ней и видел, как она спит не больше четырех часов в сутки.

Проблемы стали проявляться уже через несколько лет — мешки под глазами, дрожащие руки, хромота. Усталость нещадно скашивала бедную девушку, которая этого даже не замечала. Когда мы вновь встретились, она была озлоблена на меня. Торопясь закончить дело, я даже не дал попрощаться Кэтрин с матерью. Столь ведомый целью сократить ее наблюдение за трупом, я совсем забыл о самом важном — последнем слове, объятии. Я лишил ее этой возможности, и вернуть ее никак не мог. Я разбил ей сердце, бесспорно, и доломал ее стержень до конца.

Чувствуя вину и то, как разваливается мой смиренный образ, я переехал к ней. Она была изначально женщиной слабой, податливой. Это выражалось тем, что она бегала за матерью по полям. И это никак не связано со страхом, поскольку Кэтрин не могла знать о том, насколько подобные нагрузки смертельны. Она слушалась потому, что была так воспитана, и слушается даже после смерти матери. Я сразу понял фронт работ — нужно было наставить ее на самостоятельный путь. Убедить в том, чтобы она наконец занялась тем, чего хочет сама. Я был уверен, что у девочки не было даже своих собственных желаний и предпочтений. Читая это, может сложится ощущение, что я был рад смерти Шейлы, но это далеко не так. Взрослея, ребенок должен выйти из зоны комфорта, чтобы занять свое место в мире. Когда ребенка выталкивают из зоны комфорта, оставляя ни с чем — чаще всего он пропадает в просторах мира и сомнительных решениях. Кэтрин было всего семнадцать, и уйди ее мать на год ранее, она бы не пережила. Судьба уготовила девушке очень жестокое испытание, и я бы не простил себе, если бы в самый ответственный момент не был рядом. Как и очень часто в подобных ситуациях, мои действия были восприняты как намерения построить отношения, и в этом случае подыгрывать было нельзя. Если бы сначала ушла мать, а потом и я, то вера в человечество наверняка осталась бы разрушенной. Сквозь горечь мне пришлось сообщать о том, что я здесь только для того, чтобы помочь ей справится с утратой.

— А зачем это тебе? — Кэтрин всегда смотрела в глаза. Она, как и я, искала искренность, но этот вопрос смог поставить меня в тупик. В то время, как мои сородичи помогали управлять королям, помогали другим стаям, я спасал прицельных личностей, оказавшихся рядом.

— Не хочу смотреть, как ты страдаешь от боли. — Мне пришлось вывернуть все в эгоизм. Фразу я некоторое время обдумывал. С одной стороны она отстраняла Кэтрин от меня и ставила крест на наших отношениях, но с другой — проясняла мои цели и делала акцент на моей честности. Я чувствовал напряжение, которое весело между нами, и в конце концов у меня опустились руки. Я сказал, что если она не хочет меня видеть — я уйду, но как и ожидалось, этого не произошло. Как я и предполагал, эта фраза вызвала у нее ряд эмоций, и она со слезами уткнулась мне в плечо.

Я решил, что сделаю ее сильной. Разговоры днями напролет, совместная работа и поддержка. Я стал для нее всем, а самое главное, в чем мне удалось ее убедить — избавиться от трех четвертей всего хозяйства и жить в удовольствие. Я убедил ее избавиться от вещей матери. Кто-то осудит это решение, но смерть родителей в любом случае естественна. Она происходит всегда и со всеми, поэтому нельзя позволить себя этому сломать. Да, это жестоко, прагматично, но это решение, которое работает. Другое дело, когда у живой матери умирает ребенок — здесь очень трудно помочь, потому что избавиться от вещей того, кто должен был стать для тебя смыслом жизни очень тяжело.

В конце концов у нее получилось выбраться. Она практически полностью избавилась от хозяйства, оставляя лишь самую малость для собственного выживания. Мы вместе достойно оформили могилу матери и она наконец смогла попрощаться. Я выложил тропинку от ее дома к своему, а также к общему тракту, поэтому к ней стало заходить все больше гостей. Конечно, первые пять лет после смерти были тяжелым, и даже когда все, казалось, наладилось, неопределенность в настроении оставалась. Но вот что точно можно сказать о скорби — рано или поздно она проходит, какой бы тяжелой и искренней не была. Мы не можем вечно страдать о чем-то, и позже я смогу понять это на собственной шкуре. Сейчас же я наблюдал, все время находился рядом, заходил на чай. Все изменилось с того момента, как она нашла любящего мужчину. Он был гораздо старше, опытнее и рассудительнее и, наверное, стал для нее заменой давно павшего на войне отца. Каждый год она приходит на могилу мамы и ложит на нее цветы. Иногда я, проходя мимо, захожу и вспоминаю тот опыт, пользуясь моментом, чтобы убрать сорняки. Все встало на свои места и я понял, что эта ситуация — важный опыт для меня. В конце концов я очень переживал из-за смерти Шейлы, но смог принять ее гораздо быстрее. У меня появился лучик надежды о том, что в один момент я смогу стойко принять факт смерти моей матери.

Интерлюдия III

Кто бы мог подумать, что через каких-то сто пятьдесят лет я потеряю уже свою мать. Этот опыт, с Кэтрин стал для меня неоценим. Столкнувшись с ситуацией, когда моя мать не выдержала наглость орков и пошла на рожон, истязаемая душой демона, я подсознательно провел аналогию с Шейлой. Обе женщины боролись до конца, не взирая на опасности и слабость, а я…. Покорился и принял свою судьбу. Я стал не более чем инструментом, рабом для захватчиков с другой планеты. Душа была словно плетью. Ломала волю и застилала разум. Я окроплял свои лапы кровью сотен, тысяч людей, эльфов и всех остальных. Я оплакивал каждого и каждую из них в минуты сознательности, но после вновь таскал на себе грязные туши орков и под гнетом плеток исполнял их жестокую волю.

Война кончилась, и я, в отличии от многих сородичей ее пережил. Кто-то отправился в Грим Батол, чтобы решить все раз и навсегда, но… Мне было страшно. Я чувствовал себя как Мард без ног, но отличие было в том, что я остался без сил и уверенности. Я вернулся на ферму, скрылся от всех и провел там целых десять лет в поисках искупления и поиска решения.

Исцеление огнем

[Данная глава отыгрывалась на Darkmoon]

Десять лет и четыре месяца с момента окончания второй войны ушло на то, чтобы я наконец пришел в себя. В один момент мне просто надоело жить в поле. Я был загорелый, накачанный и снабжен провизией на целый год вперед, но все это стало приторно. В своих мыслях и монологах вся работа свелась к ежедневному автоматизму, рутине. Жизнь становилась слишком скучной, и я вернулся домой. Я знал, что моя семья в Драконьем Погосте, нашем общем убежище. От своих сородичей я узнал все то, что произошло в мире и был отягощен тем фактом, что пропустил много интересных событий, войн и историй. Я решился на то, чтобы отправится в длительное путешествие и посмотреть все новые земли, изучить новые культуры.
Через год я был в Пандарии. Сразу по прибытию земля поразила меня своим плодородием и уютом. Я сошел к ней и понял, что это место может стать моим новым домом. К сожалению, дальше все было не так радужно. В Долине Четырех Ветров я остановился передохнуть в одном из имений, на ферме. Меня встретила очень доброжелательная, не менее чем все другие здесь, семья. Они накормили, напоили и дали койку, но я все-равно решил, что отплачу им как минимум своим трудом. В работе на ферме мне было мало равных, а они с радостью приняли плату в таком формате. Семья состояла из матери, отца и маленького ребенка, не более двенадцати лет.

Этот ребенок стал причиной моих волнений на следующую неделю. Мы вместе рисковали жизнями, ощущали поражение и смерть, радовались победам. Изначально я заметил, что Шушу был значительно худее своих сверстников. Он был обычным, добрым и резвым ребенком, но моментами что-то будто случалось с ним, захватывало тело. Родители списывали это на переходный возраст, но я сразу понял, что что-то не так.

Под предлогом похода я предложил ему пойти со мной, но сказал матери правду о том, что я беспокоюсь за ребенка и хочу показать его монаху. Мать разделяла мои опасения и со слезами на глазах отпускала малыша. Отец же не хотел верить, что у проблемы есть серьезный фундамент, благо за день перед началом похода он уехал отдыхать к родственнику.

Путь был тяжелым и тяжесть его была обоснована тем, что ребенок быстро выдыхался. Поход стал ему испытанием, и я с каждым часом видел, как он буквально высыхает от малых физических нагрузок. Не составило труда и понять, что ребенка мучает вовсе не хворь, инфекция или слабость — его мучает Тьма. Проскальзывающие реплики о смерти, заплывшие глаза и желание все бросить порой проскакивало кровавым контрастом на фоне жизнерадостного ребенка и, честно говоря, к таким испытаниям я готов не был. В свои двести с чем-то я могу считать себя опытным, но смотреть на то, как Тьма терзает несформированного, невинного малыша доставляла мне боль и страдания. По ночам, когда он не видел, по моему лицу текли слезы, тряслись руки, но именно это заставляло меня вставать с утра и, порой даже против воли ребенка, продолжать путь. В этой тяжелой дороге мы сблизились, узнали друг-друга так хорошо, что я стал воспринимать Шушу как настоящего друга. В конце концов я слышал, как он молится за меня Небожителям, и эта сцена совершила острый мазок по моему сердцу. Я буквально таял от искренности ребенка и безвыходности положения. С каждым шагом пути я понимал, что Тьма может выйти наружу.

Вечерами мы сидели и разговаривали. Конкретной темы не было — различные детские вещи, которые я охотно поддерживал. Когда Бездна брала вверх над Шушу и он говорил совсем недобрые вещи, я старался менять тему, но не акцентировать внимание на произошедшем. Сквозь опасные мосты, через горы, мы пришли к тому самому монаху,, он постарался вылечить ребенка, но все зазря. Ци помогала, но в сущности не могла одолеть Тьму Шушу. Она все еще прогрессировала и желала вырваться наружу. Понимая, что времени немного я дождался, пока ребенок уснет, принял истинную форму и полетел через горы, к Вершинам Кунь-Лай. Я знал только одно место в Пандарии, где мне смогут помочь — Монастырь Шадо-Пан.

Утром Шушу проснулся совсем без сил. В облике человека я повел его в деревню Бинан. Прошло всего три дня, но я знал, что конец близок. Видимо то лечение, которое я применял, стало лишь катализатором, ускорившим неизбежное. Я зашел в деревню чтобы узнать дорогу к монастырю, но первый же путник меня обрадовал, заверив, что здесь живет один из самых могучих целителей Пандарии.

Я заметил, что Шушу очень сильно испугался Тэнь’зо. Буквально за несколько дней ребенок смог очень сильно ко мне привязаться. Я не скрывал, что привязался к нему в ответ, поэтому был очень критичен к действиям врача и постоянно останавливал его уверенные действия. В конце концов пандарен заверил меня, что знает что делает. Он сказал, что для борьбы с Ша в теле достаточно выпить зелье, что отключит у пациента все эмоции, оставив один на один с Тьмой, а без эмоций победит ее без всякого труда. Через час убеждений я наконец поверил. Шушу не пил без моей команды, но я тоже не был железным и сдался, чувствуя какое-то отчаяние.

К сожалению, ребенок не смог одолеть Тьму. Она взяла над ним контроль, чувствуя, что господство подходит к концу. Я видел, как судороги охватили Шушу, его взгляд потерял все оставшиеся частички разума. Он выбежал на улицу и я поспешил за ним. Взял на руки и понял, что ребенок умирает прямо на моих руках.

В тот момент я не выдержал. Это был первый раз за всю жизнь, когда я прямо в центре поселения принял свой истинный облик и полетел с малышом вдаль. Моей целью стал Пик Неутомимых. Я вспомнил, как когда-то хоронил ребенка Сэйлы на подобной вершине и был готов к этому вновь. Там мне было бы проще, ведь честно говоря, надежда на то, что мальчик выживет умирала с каждой минутой. Я чувствовал, как жизнь в моих лапах выгорает, улетучивается. Ребенок встречал покой столь рано, неестественно

Все перемешалось. Я чувствовал миллион эмоций. От жалости до гнева, от любви до отречения. Я даже не знал, что делать дальше. Передо мной оставался лишь один способ вылечить ребенка — сжечь из него Тьму своим огнем. В пути я набирался сил. Пик Неутомимых встретил нас негостеприимно. Леденящий душу ветер обдумывал мою чешую, не говоря о Шушу. Я положил его на небольшой камешек и мои слезы окропили землю. Ребенок угас, его глаза едва оставались открытыми, а взгляд больше ему не принадлежал. В отчаянии я решился. Отойдя подальше, я стал заживо сжигать своего друга, стараясь закрыть глаза и не смотреть на последствия, но на меня наконец снизошла удача — У меня все получилось. Я оставил на теле Шушу множество ожогов, но вот Тьму сжег всю, под корень. Я чувствовал, что это ставило его на волосок от смерти, но в этот раз риск обыгрался. Остолбенелый от страха и все еще не осознавая произошедшего, я вновь подхватил своего друга лапами и полетел в сторону его дома. Всю неделю, пока мы отсутствовали, мать не спала как следует. Она топила стресс в труде, делая норму за три или четыре взрослых пандарена. Я прекрасно видел это по мозолям на ее руках и вспоминал себя после войны. Казалось, что я могу засадить пшеницу по площади всего Западного Края. Я передал ей малыша, остался на ночь. Их воссоединение было очень приятным, трепетным событием и я побоялся даже наблюдать за ним. На следующий день мы пошли с абсолютно здоровым Шушу гулять. На этот раз, через двести лет, я наконец догадался предупредить о том, что я ухожу. Тогда, у алтаря, когда Шушу молился за мое здоровье, я пообещал ему быть честным во всем, и сейчас я предстал перед ним в облике дракона, а он просто сказал, что любит меня вне зависимости от того, “крокодил с крыльями” я или человек. Он приравнял меня к божеству, тому, кто путешествует по миру и помогает другим, и он понимал то, что я не смогу остаться надолго. В полете до порта я пролил немало слез радости. Я оборачивался на ребенка до тех пор, пока он не скрылся за холмами Долины.

Эпилог

Именно история с Шушу помогла мне вознестись, восстановиться после того отчаяния, в которое я впал после Второй Войны. Спасая его практически от гарантированной смерти, в тот момент на Пике я понял, что это моя судьба и призвание. Я смог наконец принять те ошибки и утраты, которые допустил. Я понял, что это не меняет мою настоящую жизнь и не позволяет просто опустить руки. Все эти истории, все эти веселые и грустные, скорбные и радостные ситуации оставляют на мне отпечаток. Сотни, если не тысячи смертных прошли через мои глаза, остались на сердце и я смог понять истину — вся жизнь заключается в них. Явления, которые дает нам природа просты и логичны, но смертные — нет. Столь разные, красивые и уродливые, умные и глупые — они живые, а значит именно их я должен защищать. Двенадцать лет понадобилось мне для того, чтобы вернуться на свой путь.

Вердикт:
Одобрено
Комментарий:

Доброго времени суток.

Нечасто в мои руки попадается творчество ради творчества, рождённое не ради дополнительных уровней, не ради обозначения очередных вундервафлей убер-ультра-мега героя, и это не может не вызвать уважения.

Плетеная композиция короткого рассказа выполнена достойно, мы не успеваем пресытиться историей отдельно взятого действующего лица, однако с каждой новой главой, с каждым новым эпизодом появляется всё больше и больше деталей, приоткрывающих завесу над настоящими чувствами и переживаниями красного дракона.

Центральными фигурами повествования обозначены безногий дворф Мард, забытый друзьями, потерявшая дитя и едва не погибшая гномка Сэйли и две крестьянки, дочь Кэтрин и неустанно трудящаяся мать Шэйла, и через каждую их историю, полную трагичности, жизненной несправедливости и отчаяния красной нитью проходит влияние Кадира. Несмотря на то, что он старается отстраниться от переживаний смертных, в стороне он не остаётся, и его поступки дают героям сил пережить чёрную полосу, тем самым помогая ему самому осознать, каким именно должен быть его собственный жизненный путь, в чем заключается его предназначение.

Что касается грамотности, то особых нареканий у меня не имеется. Кое-где может проскочить неверно поставленная запятая, кое-где язык кажется слишком сухим и канцелярским, кое-где может встретиться немного выбивающееся из стилистического контекста словечко, но в общем и целом это не критично и исправляется одной-двумя внимательными вычитками.

Подводя итог, хочу ещё раз сказать, что работа выполнена достойно. Без сомнения, есть с чем поработать, однако уже сейчас я с твёрдой уверенностью выношу данной квенте высокой требовательности вердикт одобрено на +13 уровней для персонажа Кадир и желаю удачной игры на проекте.

P.S.

Отдельный приз зрительских симпатий уходит ветке с Шушу и серии отчётов, обозначенных ссылкой в Интерлюдии III.

Проверил(а):
mistress
Уровни выданы:
Да
+20
16:06
17:44
537
22:02
+1
Замечательное творчество, было очень приятно читать и сопереживать эмоциям от начала и до конца истории.
22:31
0
Безупречная анкета. В ней дима ролевик проявил свои невероятные способности в написании творчества. Весь свой творческий и художественный порыв были переписаны сюда. Шедевр, сложно назвать, почему же все так, но факт остается фактом. Кадистраз лучший красный дракон, которого я когда-либо видел. От всей души благодарю дмитрия ролевика и желаю ему всего наилучшего. Хочу, чтобы он построил еще один виноградник и купил очередную яхту, чтобы дальше радовать глаз сей прекрасными работами.