Игровое имя:
Сехмет

Лучший мир. Предисловие?

" — Есть в каждом из нас что-то такое, о чём мы даже не подозреваем. То существование, которое мы будем отрицать до тех самых пор, пока не будет слишком поздно, и это что-то потеряет для нас всякий смысл. Именно это заставляет нас подниматься по утрам с постели, терпеть, когда нас донимает занудный босс, терпеть кровь, пот и слёзы. А всё потому, что нам хочется показать другим, какие мы на самом деле хорошие, красивые, щедрые, забавные и умные. „Можете меня бояться или почитать, только, пожалуйста, не считайте меня таким же как все“. Нас объединяет это пристрастие. Мы наркоманы, сидящие на игле одобрения и признания. Мы готовы на всё, лишь бы нас похлопали по плечу и подарили золотые часы или прокричали „Гип-гип-мать-его-так-ура!“. Смотрите, какой умный мальчик завоевал очередную медальку, а теперь натирает до блеска свой любимый кубок. Все это сводит нас с ума. Мы не более, чем обезьяны, нацепившие костюмы и страждущие признания других. Если бы мы это понимали, мы бы так не делали. Но кто-то специально скрывает от нас истину. Если бы у вас появился шанс начать всё сначала, вы бы непременно спросили себя..: „Почему?“.


-------------
Где и когда была озвучена эта исповедь – неизвестно. Может – случайному собутыльнику в один из тягуче-долгих вечеров, может – седовласому старцу в покосившейся пыльной часовенке. Может, слова эти впитала в себя бумага, чтобы затем прогореть в пламени походного костра. А, может, сокровенное и потаенное, оно никогда по-настоящему не озвучивалось, рожденное одним лишь воображением Сехмет, во сне или тревожной полудреме. Какая, в сущности, разница?.. Эти слова – это все ее, спутанная мысль, потерявшаяся меж звезд, разодранная на лоскуты и затем как-то склепанная воедино, снова.
-------------

Музыка

«Истинно прекрасные вещи – те, в которых внешнее проявление, форма, находится в гармонии со внутренним содержанием,» – говорил старый Халиль Лаатиф своим ученикам. – «В конечном счете не столь важно, насколько привлекательной кажется та или иная сторона, но пропорции, в которых соблюдены эти две составляющие, рождают красоту или уродство. Спокоен дух того явления, которое внешним своим обликом находится в миру со внутренним. Отклонения кажутся нам противоестественными, уродливыми и неправильными, как бы ни были смещены эти две составляющие. Чем больше разрыв между ними – тем сильнее это бросается в глаза. Именно поэтому тому, кто решил посвятить себя искусству чаротворчества, за стремлением к открытым, материальным проявлениям магии, не стоит забывать и про обратную сторону. А иначе ты неминуемо падешь, ибо аркана развращает. Мы будем возвращаться к этому раз за разом, и, возможно, мне удастся взрастить из вас не только искусных чародеев, но и верных сынов Аргуса.»

Ты знаешь, я не люблю словоблудие. И чародейство тоже не люблю – оно мне никогда не давалось. За длинными словами люди зачастую прячут недалекий ум и мелочные страсти. И все же. В словах учителя, в словах Пророка до поры оставалось что-то такое, за что стоит сражаться и умирать. Философия Триумвирата никогда не была непреложной истиной, да и сам Триумвират никогда на это не претендовал. Они ошибались, любили долгую полемику, медлили, когда нужно было действовать решительно, доверялись смертным, сами протягивая им в руки клинок покороче. И все же каждым своим вздохом мы были обязаны им, мудрейшим. Без кавычек. Их ошибки стоили нам не одной жизни, не одного мира. Черт, по их милости мы потеряли Механар, Ботанику, Аркатрац. Мы едва не потеряли Экзодар. Но было в их словах что-то такое, что и за былыми ошибками, великим горем и великой болью оставалось верным, универсально верным, для всех и каждого. То, что заставляло терпеть пот, кровь, слезы, порой почти силой отдирать тело от жесткого лежбища, чтобы не дрогнув, встретить новый мир во всеоружии, плечом к плечу с братом, вновь дать ему тяжелый бой, с первых же секунд, с первого легкого дуновения пока еще чуждого ветерка в лицо зная, что в этой земле останутся лучшие, храбрейшие, достойнейшие. Твой брат, твоя сестра. Может быть, ты сам.
Это были лучшие дни моей жизни. Ты можешь себе представить, каково это – родиться на корабле, в четырех стенах? Тихий гул переборок, легкая вибрация в ногах за мгновение до того, как ничтожно-огромная раскаленная игла пронзит само мироздание за считанные секунды – этого никогда не забыть. Тесно, невообразимо тесно – мы с Раф ютились у одной из бесчисленных дренитовых реакторных, потерявшихся в лабиринте боковых переходов. Одни и те же лица каждый день на протяжении долгих, невообразимо долгих лет – каждый день нас готовили к чему-то большому, но, кажется, даже сами учителя не очень понимали, к чему. Слова «Родина» и «Мир» пугали их не меньше, чем нас. Наша Родина была здесь, в четырех стенах, на которые снаружи напирала великая мощь самого Ничто. Мы с сестрой любили припадать ухом к шлюзу – можно было услышать Пустоту. Было немного страшно. Ты прикладываешь руку к куску металла и понимаешь, что все, что разделяет тебя и величайшую злобную силу – тройной слой металлокерамики. Она гнется, стонет, дрожит, будто бы покрывается трещинами под напором Великого Ничто. Ты одергиваешь руку и понимаешь, что тебе показалось. Но слишком яркие образы предстают перед разыгравшимся воображением. Нам доводилось видеть те залы, куда прорвалась Пустота – мертвые, холодные, безжизненные, покрытые инеем остаточной разгерметизации.
Мы с Ардавираф были очень не похожи. Даже подавшись в жречество, она не растеряла той детской шутливой искорки в глазах, выдающей авантюриста и мечтателя. Можно сказать, что она была чуть менее гармоничной чем я, но оно шло ей, как никому другому. Я уже тогда была ответственным, сосредоточенным и, может быть, немного хмурым ребенком. Себе на уме. Из передряг вытаскивала в основном я ее – я была старшей. Учить ее уму-разуму, как правило, тоже приходилось мне. Я любила книги, она слушала пение чужих сердец. Было много и хорошего, и дурного. Как и у всех.

А потом мы увидели наш первый мир, молодыми, в расцвете сил. Этого момента ждали несколько поколений, но первыми ступить на его твердь честь выпала нам, сильнейшим и храбрейшим. Он был очень… гармоничным. Невообразимо прекрасным, ужасающе-прекрасным. Все время казалось, что сделаешь еще шаг – и провалишься в небо, потеряешься меж звезд хладной ледышкой. Смейся-смейся. Почти вся первая экспедиция вымерла от какой-то местной лихорадки, пустяковой для местных, но смертельно опасной для чужеземцев, взращённых в стерильно чистых залах корабля-мира. Задумайся. Годами, десятками, сотнями лет нас учили сражаться, терпеть, пересиливать и побеждать, чтобы затем какая-нибудь… ветрянка выкосила каждого второго. Не было времени на каждого – зараза просочилась на сам Экзодар. Грязная, вздувшаяся груда некогда молодых, крепких тел, пожираемая «милосердным» пламенем – поди забудь такое.
Но мы справились и с этим. Я не знаю, как, но справились. На несколько лет мы, с благоволения Пророка, даже попытались забыться, внушить себе, что это – та самая Земля Обетованная, которую мы искали долгие годы. Которую искали наши отцы. Что мы, наконец, сможем обрести покой. Отовсюду раздавалось пока еще осторожное, трепетное «дом». Так оно и должно было быть – даром, не данностью.
А потом наша, их недальновидность, якобы не свойственная древнейшим, нас погубила – мы просрали наш дом. Потом еще один. И еще один, по той же схеме. А теперь я здесь.
Мы вновь начали все заново, не страшась опасностей, с упорством, достойным элекка, плетущегося за морковью, болтающейся на веревке у него перед носом. Это было непросто, и поначалу мы даже справлялись. Мы столкнулись с древним противником, едва ступили в этот, «новый» мир. Мы нашли «верных» союзников из тех, кому по душе копаться в навозе. Мы без страха ступили в этот мир и усомниться, ужаснуться ему смогли лишь немногие. Они скажут, что мы оступились, что нас сломила многовековая борьба, может даже, кто-то заикнется про то, что мы струсили. Пусть говорят, что хотят. Гниль, как и тогда, много лет назад, вновь проникла на Экзодар. Только эта гниль не из тех, которые можно прогнать целебной припаркой или святым словом.
Говорят, будто бы часть смертных произошла от самих Титанов. Мне кажется более правдоподобной версия про этих… Маленьких пушистых созданий из Тернистой Долины. Они громко визжат, лазают по деревьям и бросаются своим калом. У вас есть, скажем, трутни. Гнусные белесые твари, похожие на личинок. Они живут там, где влажно и жарко, питаясь деревом и, иногда, по настроению – мертвечиной. Уж не знаю, имеются ли у них глаза, да и зачем они им?.. Там, где обитают трутни, солнечный свет не показывается годами – в густых лесных чащобах, сырых подвалах, зловонных стоках. Мне кажется, вы вполне могли произойти и от них.
Ваш маленький мирок огибает звезду за тысячные доли полноценного Цикла – ваше время истекает невообразимо быстро. Стоит вам разлепить глаза поутру, а тлен уже подергивает ваше некогда молодое тело. В ваших потешных попытках успеть сделать хоть что-то вы не делаете ничего по-настоящему хорошо. Возможно, именно этим вы обязаны тому, что ваше существование все еще продолжается.
Вы могли бы копошиться у моих ног и дальше – черт бы с вами, но нет, этого вам мало. С каждым днем, который я провожу вместе с вами, я чувствую, как старею с каждой секундой, с каждым пустым, бесполезным словом, которое мне приходится озвучивать, чтобы достучаться до мирка ваших амбиций. Знаешь, я не умудренная опытом матрона. Но я чувствую себя старухой, даже среди моего народа, с прибытием в ваш гнусный мирок погрязшего в его склоках.
Ты спрашиваешь, отчего я еще не высадила себе мозги? Не взяла в руки пушку и не пошла отстреливать каждого засранца, которого я встречу? Знаешь, в какой-то степени именно этим я и занимаюсь.
На Экзодаре, долгими тысячелетиями скитавшемся меж звезд, были такие. Старцы, давно переставшие быть почтенными. Те, кто по каким-либо причинам не мог поднять ни оружия, ни инструмента. “Обуза” – страшное слово, чтобы произнести его о себе. На них никогда никто не давил, но их самих тяготила своя дисгармония. В конце концов, они просто уходили, терялись меж боковых переходов, реакторных, машинных и щитовых залов. Они уходили тихо и безболезненно, не создавая никому лишних хлопот. Это не считалось достойным ни порицания, ни уважения – это просто было так.

И… Я ушла. Фактически, я уже мертва. Если я куда-то и иду, то навстречу тьме в конце сточного тоннеля.
Знаешь, обычно что-то такое говорят, когда в чем-то раскаиваются. На смертном одре или с петлей на шее. Так вот, я ни в чем не раскаиваюсь, приятель. «В одну реку дважды не войдешь» — так у вас говорят?
Наше бессмертие и впрямь защищает от этого. До поры. Долгий срок подобен крепкому панцирю. Тяжелому, громоздкому, неудобному, но спасающему жизнь и рассудок. Стоит ему, впрочем, хотя бы раз треснуть – и ты чувствуешь себя голой. Мертвой. Безумной.
Так что я здесь. Пока. С вами, в дерьме. И осколках битого панциря. Но все более я склоняюсь к тому, что эту партию мы с вами «слили». Этому миру давно нужна хорошая чистка. Вы заслужили это, как никто другой. Я буду здесь, вместе с вами, но не оттого, что вы мне сильно нравитесь или еще что.
Просто этому всему давно пора закончиться."

Дельфин — Туннель


Часть 1, Золотая лихорадка

Space Cadet — Kyuss


Солнце – это искристая россыпь по темным скулам, это стынущая в рваной бурой хоругви волос влага, последние капли из пузатой фляги, разбивающиеся о лицо, о кинжально-острый оскал. Это липнущая к телу просоленная льняная майка, ужатая вокруг скального торса громоздким корсетом ремней и подсумков. Вздох – до тихого скрипа истертой кожи, спокойного, уверенного напора литой пластины грудной клетки. Мышцы и кость.
Солнце, наконец, это неспешный, неуловимый и глазом снайпера ход широкого перистого росчерка через ослепительную голубизну степного неба – хороший знак для того, кто несёт на себе чернильное крыло Солнцем Ведомого. Это вездесущие верткие тени клонящегося к закату дня, шорох песка по изрезанной трещинами красной глине высыхающей излучины, изорванного кустарника, пожухлой травы. Легкий ветерок, холодящий остывающую шкуру, и, разом – крепчающий дюжиной миль южнее огненный шторм, его беспокойной волей мчащий пламенный фронт вглубь саванны. А вместе с ним – пыль сотни копыт, вслепую несущихся прочь от разбушевавшейся стихии. Их можно услышать – беспрестанный рокот тысячи боевых барабанов вдали…
Сехмет чуть повела острым ухом, быстро оглядевшись. И пожурила себя за пугливость, и похвалила – за осторожность. Глупость – степь, солнце, ветер, и только. Что ей нравилось в этих краях, так это то, что если видишь в оптике что-то красное или зеленое – можешь смело пускать туда пулю, не ошибешься.
На горизонте высились снежные шапки далеких гор. Шальной песок пудрой поскрипывал под ремнями. Нестреляная латунь стыла в коробах в тени куцей кроны степного деревца.
А Шани, развалившаяся на камне у той части некогда Строптивой (реки), что обращалась у ее ног пахучей болотистой жижей, Шани вернулась к своим ногтям – темным, ломаным. У нее под рукой не было ничего подходящего, так что, недолго думая, она пустила в ход острые резцы – не в первой.
И правда, какую заразу она могла бы не сожрать? Что под твоими ногтями, Сехмет.
Ружейной смазкой ты не подавишься – она давно впиталась в темную кожу, в волосы, в само нутро вместе с пороховым нагаром, смрадом погребальных кострищ, сотней слепящих вспышек в ночи, отголоском птичьего боя у забритого виска.
То же – кровь, ее по локоть, своей и чужой. Пронзительно-голубой и густой синей. Иную вышибает из тебя меж трех запаздывающих один за другим ударов, сразу за колким, влажным укусом в шею – едва успеваешь понять. Иная мерзостно сочится сквозь тугую повязку по краям гноящейся раны, окропляя каждый шаг по проклятой чужой земле. А по обочинам, придорожным канавам, походным коновальням, в снегу, в песке, в дерьме – другие счастливчики, истекают, гниют, пухнут, молятся и молят деревенеющими языками.
Уж сколько их было? Достаточно, чтобы не брезговать и не ужасаться.
«Во всякой дилемме «или-или» выбирай смерть,» – говорят твои мастера меча. Что скажешь, Сехмет?

«Хорошо, что я не мастер меча, вот что скажу,» – спрятав улыбку, ответишь, склонив голову. И это тоже нас роднит.

Чертов песок поскрипывает на зубах золотистой пудрой. Тоже невесть что – ты знала старика, золотоискателя, который носил в желудке целую горсть такого, обмотанную в бычий пузырь, нитью привязанный к зубу. Жил себе не тужил, пока один крестьянский сынок не вспорол ему брюхо ножом для чистки рыбы. Впрочем, последний наглотался того же песка за несколько очень болезненных мгновений до смерти. Чем черт не шутит, может, и пожил бы, не вомни ты кадык в его жадную глотку.
В общем, навалилось за последние несколько лет всякого. Знаешь, а ты могла бы травить людей одним ядовитым словом, плевком, укусом, алым росчерком пятерни по бледной коже. Каждый день, каждый шрам, каждый коготь могли бы быть что клык той речной твари, из которого голозадые делают наконечники стрел. Ты прожила долгую жизнь, а в пасти кроколиска добрая сотня зубов.
«Было бы сердце – печали найдутся».
Но, твоя правда, это хорошо, что ты не выбираешь смерть, гниль, сожаления, яд. И не только потому что это было бы слишком просто для Солнцем Ведомого, всегда первого. Ты правда веришь во многие вещи, о которых люди обычно только говорят и пишут. В мир, чуткий и честный, слышимый каждым имеющим уши. В разум, чудо, когда-то бывшее единым с ним, бессмертный, так или иначе. В то, наконец, что, единожды начавшееся, это все вокруг – оно не впустую, и не конечная остановка. И ты прекрасна в этой вере.
Возможно, потому ты так же прекрасна и под самым плотным огнем, никогда – под чьей-то пятой, даже когда мир ходит ходуном под твоими собственными ногами. Даже когда разрывается искристыми солнечными клочьями в мутно-зеленой жиже, верткой стозубой чешуйчатой тварью рвется тебе навстречу быстрее, чем тупоносое оружие покидает кобуру.
И тогда ты без тени страха и промедления впиваешься плотью, кровью, в сам алый зев, где только яд и мор, не давая ему, стальным тискам пресса, смять тебя грудой мяса, костей, запоздалых сожалений, пустой борьбы и пустых слов. Ибо все это – не ты.
А ты, вмятая в камень добрым центнером вьющейся, ревущей речной смерти, ты – кровь, соль, пот, оскал, колено в брюхо, недоброе древнее божество, извечная заноза в чьей-то заднице и песок в чьей-то глотке, жестокий разум и большое, старое сердце, рычаг и гвоздь, последняя соломинка, ломающая хребет загнанному вьючному – словом, что угодно, но не стылые кости и строка в скучной книге.
И прежде чем по ушам врежет жутким хрустом разрываемой плоти, а сухой, отрывистый, на последнем дыхании, рык сорвется с окропленных алым губ, ты… не отказывай себе в удовольствии.
Укуси его.


Конечно же, никакой заразе Сехмет не убить. В противном случае она восстала бы из мертвых, как хорошо это умеет, чтобы помочиться на свою собственную могилу.
Вместо этого она провалялась в лихорадке с неделю, спасибо доброму человеку посреди заболоченного байу. А затем потною псиной трахалась две, спасибо ему же.
Снаружи светало, золотистый туман отступал от воды к густым зарослям на берегу. Понемногу. Мелкая болотная тварь, та, что первой просыпается поутру, робко подавала голос: гаркающий, скворчащий, ухающий, черт знает какой еще. Мысли наемницы были плавны, тихи, незамысловаты. Немного печальны – хваленое курево едва трогало сухие губы улыбкой, как солнечное вино едва горячило стылую кровь, как пейот едва надламывал видимый спектр.
Но ей было хорошо, спокойно, чуть прохладно. Золотистая дымка струилась по спальне приоткрытыми ставнями, мешалась с ленивыми клубами жженного табачного дыма.
Она вспоминала воющий меж обглоданных утесов ветер, густой туман меж вековых сосен. Усталость, жалость и страх во взгляде одного из командиров:
«Меня не страшат ни вражьи полчища, ни дикое зверье. Меня пугает лишь утренний туман. Со всем остальным легионеры справятся».
Эта метафора показалась ей очень удачной этим утром. Не тем, далеким, холодным – в устах О’Хары то вообще не было метафорой. В конечном итоге одним таким млечным, золотистым утром старика действительно убило – прошило дротиком насквозь, как сраное канапе. И все же…
Зажав самокрутку губами, Сехмет, щурясь в едком дыму, поудобнее перехватила затертую рукоять «Миротворца», со скрипом оттянула курок назад и сняла спусковую пружину. Следом – барабан, звонкой латунной россыпью оплюнувшийся в ладонь. Потянулась за промасленной ветошью.
Тускло блеснул жетон смертника на рукояти. Ведь когда-то она играла в чертову рулетку, и, судя по тому, что сидела здесь, играла неплохо. Но все то – ребячество, постукивание в грудь. Забава для маленьких злых щенят, едва вкусивших чужой крови. Еще вчера их пугала ночь в темной комнате, позавчера – страшилки у костра, а сегодня, сегодня ничего не изменилось. Все одно – дурость и беспомощность.
К этому не подготовишься, кто бы что ни говорил, Сехмет знала как никто. К окрику на незнакомом языке в ночи, к хрусту битого стекла под чужими сапогами, случайному отблеску оптики посередь солнечного денька. Но более всего, конечно, к оглушительно-пустой тьме, обычно ютящейся по краям мироздания, меж звезд, до поры проявляющейся лишь вскользь. Чудищами под кроватью. Молчаливым жестом «вперед» в безлунной ночи. Чужой болью, которой чужд до последнего. Утренним туманом, наконец.
И все – нет ни времени, ни звезд, родственных уз – все к чертям, аж скребется под нагрудником, да не почешешь, не обнажив неприглядную черную гниль внутренностей…

– О чем ты думаешь, Сехмет?
С лязгом замкнула пустой ствол, резко обернулась, чуть более резко, чем стоило бы, сама запоздало подивившись секундной перемене в себе, извечно тихой, извечно неспешной и спокойной.
Вот как-то так. «Утренним туманом и нашими собственными демонами, спущенными с поводка».
Боишься? Да, черт, всегда как в первый раз.

– О всяком, – хрипловато отвечаешь из-под опавшей на лицо копны волос, не тронутых бритвой. Добавляешь после краткой паузы, без особой охоты. – О штуках, которые пугают.

– А что это… за штуки?
Не без удивления голос. Чуть надломанный, высоковат для мальчика, низковат для девочки. Услужливому взгляду – ломкая острота по смятым простыням, алые полосы по белоснежной коже. Нюху – характерный запах пота и вчерашних движений. Памяти – тени ужаса в пронзительном взгляде, прочного прямого хвата по боязливой бледноте, поперек самого застывшего дыхания, до отчетливого хруста на самой грани. Колкой шерстки на кончиках пальцев. Оскала сверху, вьющегося живого снизу – от блаженства до взаправдашнего страха. И обратно, конечно.

– Тебе лучше не знать, – чистая правда, с почти ласковой и почти не жуткой улыбкой на устах.

Так мальчик или девочка? Возбуждение вдруг секундной дрожью отдается в животе – какая разница?
И правда, какая?

– Ты же не собираешься уйти? – неуверенно и в то же время властно, как могут только те, кто никогда не скажет прямо.
Со вздохом отложив разряженное оружие, Сехмет поднялась на ноги, и сквозь отступающую прохладцу, сквозь тень всех вчерашних вечеринок, уверенно, с призраком улыбки в уголках губ, направилась к ложу. И если есть в ней грация, в тяжелом, гулком шаге, смешливом девичьем взгляде исподлобья – то это была она.

– Конечно, нет, – скажет она, без всякой прелюдии запуская темную руку – кость, мышцы и чернила, под одеяло. – Мы можем трахаться вечно.

«Но душу ты мою не получишь,» – уже когда сомкнутся губы, продолжит про себя.

-------------------
If Only Everything — Queens of the Stone Age
Prizefighter — Eels

И что с того, дальше-то что?
Дальше – очередная знойная дыра у черта на рогах, дыра в глинобитной стене в форме самого этого Светом забытого материка. Грозное орудие, распятое на сошках, до поры прикрытое линялой тряпкой. Иссушенные, изъеденные песком тела в дальнем углу помещения, чуть сладковатые на запах, рассыпающиеся серым пеплом от одного прикосновения. Детеныши?
И этот дикий, дивный край по ту сторону прицела – всецветный, шумный, ослепительный. Ты, в пыли, лежа плечом к обломкам стены в долгом, изматывающе долгом ожидании чужих знамен на горизонте.
Тусклом, льдистом взгляде голубых глаз поверх. Вездесущий песок по уголкам первых морщинок, тихой золотистой смешинкой.
Что у тебя в голове, Сехмет? Что у тебя?
Помнишь того старателя с мешочком золота в брюхе? Помнишь, как он с пристыженной улыбкой и смеющимися глазами робко вывалил содержимое своего рюкзака в придорожную грязь на потеху всей шакальей стае, гогочущей, сытой? Помнишь, что он сказал тогда?
«У меня почти ничего нет. Но все – золото».
У тебя, кажется, тоже. В простеньком танце отблескивает маслянистыми боками меж вертких пальцев остроносый снаряд.



Часть 2, Новолуние

“Sometimes something good comes out of it. Something you know you wouldn’t deserve in a million years”


1000mods — Horses' Green

Когда-нибудь чувствовал себя недостойным милостей судьбы?
Сехмет никогда не считала себя ее баловнем, и тем более странные и противоестественные метаморфозы претерпевала ее душа в моменты мира. Не милого сердцу затишья перед бурей, едва отдающегося дрожью под копытами, не густой и темной, осязаемой тишины, опускающейся на землю тяжелым одеялом после яростной перестрелки, вкрадчивой, обманчиво-молчаливой. Но долгих и благостных дней под бескрайним небом Западного Края, дома извечной теплой осени у крутого плато над большой водой.
Она знавала одного дворфийского наводчика, который очень любил тавтологии. “Будь осторожен, если не знаешь, куда идешь – так можно туда и не дойти”. Так вот, у нее никогда и не было намерения прийти именно сюда, в считанные метры от самой западной точки Королевства, чтобы уйти на почетную пенсию в заботливо отделанном ее руками, казалось бы, ни к чему не привычными кроме ружья и ножа, доме. Не будучи чуждой миру, она, меж тем, не строила ожиданий по поводу блаженного успокоения в тени золотого холма, над пропастью во ржи. У нее не было причин разочаровываться, и все же день ото дня солоноватый западный ветер, крепнущий вдоль теплых течений, нес ей странные тревоги, которые и словами так просто не описать, до того они были ей чужды прежде. Только во снах они приобретали земные формы, в скромном быту отступая на периферию сознания, изредка обращаясь крепким словцом, тут же сорванным с губ порывом ветра, призраком раздражения, настороженным молчанием.

Не захватывающий дух пейзаж теплил ее сердце, когда в ушах отдавался грохот орудий, не мысли о далеком забытом доме заставляли подниматься в рост из окопной снежно-грязевой каши, устремляясь следом за рокочущим стальным зверем, мявшим обожженные деревья подобно прогоревшим спичкам, навстречу ощетинившемуся укреплениями противнику. Не они удержали ее рвущуюся к небесам душу у земли, когда крупный калибр бился о броню машины, о лицо Сехмет искрящим разрывом, хищным цепом сорванной гусеницы просвистев у самого плеча, обрывком беспрестанного грохота и протяжным звоном застывая в ушах.
Свет померк перед глазами – до того был тяжел кулак примата. Удар, к счастью, пришелся на часть роговой пластины, и второй запоздал, пущенный вскользь, а навстречу ему — колено в живот. Розовое лицо смертного исказилось болью, прежде чем окраситься алым из вмятого в череп носа. Рев взбудораженного кабацкого мужичья вторил зашедшемуся у виска грохоту. Кинжальный оскал окропленной алым пасти не предвещал нападавшим ничего хорошего, а горе-собутыльники рассыпались по углам подобно сбитому стеклу со дна наспех прихваченной со стола бутыли. Кто хочет пожрать стекла?..

“Самые важные в жизни вещи — они самые маленькие,” – говорил один ее приятель, без лишней решимости вкладывая в барабан один патрон. – “Шансы здесь пять к одному, как и всегда вообще. Не так мало, если задуматься…”

Вслепую провернув барабан, он захлопнул раму, устраивая оружие на столе рядом с двумя аккуратными стопками чеканных, и, силясь не выказывать волнения, приглашающе взмахнул рукой. Устало, вальяжно подавшись вперед, Сехмет аккуратно, подобно пешкам, выставила в ряд еще четыре тупорылых маленьких снаряда, а затем доложила рядом свой видавший виды кошель, а затем ответила зеркальным жестом, откидываясь назад.

– Пять к одному, как и всегда, на мой взгляд, – с едва проснувшимся в хрипловатом голосе интересом ответила она, оправляя повязку смертника на лбу. – Заряжай или проваливай.

Стоило видеть его лицо. Освистанный охочей до крови толпой, только и бросил напоследок, что лечить ее скоро будет поздно. “Эй, счетовод! Ты деньги забыл!” – хрипло хохотнула ему в спину Сехмет, ссыпая монеты в кошелек. Взгляд ее задержался на нетронутом оружии, оставленном на столе. Недолго думая, она дослала еще четыре патрона в барабан, поглядывая по сторонам: “Еще кто-нибудь собрался жить вечно в этой дыре?!”

------------
Тяжелым шагом ступая вдоль свежих могил, лишь изредка украшенных щитом или мушкетом покойника, Сехмет брела, едва разбирая дороги, изредка прикладываясь к почти початой бутыли, и дорогу ей освещал разве что огонек самокрутки. Редкие бледные фигуры, смутно казавшиеся знакомыми, едва всплывали из темноты, прежде чем быть погребенными безучастными могильщиками. Рваным крикам откуда-то со стороны походной коновальни вторили крики воронья, охочего до свежатинки.

– Как здорово, что ты пришла, – окликнул ее девичий голос дальше по тропе. Рослая фигура едва вырисовывалась в безлунной ночи. – Здесь так здорово!

Раззадоренный огоньком сигареты взгляд, так и не привыкший к темноте, едва зацепился за скол рога и знакомые черты. Отбросив самокрутку, Сехмет уверенно направилась навстречу голосу:

– Раф? Какого черта ты здесь делаешь?

– Почему нет? Ты хорошо проводишь здесь время, и я подумала, почему бы мне не пойти с тобой, – привычно женственный и ласковый, милый сердцу голос, меж тем, странным образом звучал отчужденно, словно он принадлежал какой-то другой Ардавираф, лишившись каких-то едва уловимых слухом ноток. – Ты обещала показать мне этот мир, ты говорила, что он прекрасен...

Не было и у той Ардавираф, которую Сехмет знала, и этой спокойной вечности в глазах, не было и повисшего в извечно спутанных волосах ошметка скальпа, повисшего на лоскуте кожи.
Словно оправившись от секундной судороги, Сехмет пришла в себя, еще не отступивший испуг согнал последний призрак сна. Ее краткий рывок прервал и без того извечно беспокойный сон сестры, прижавшейся к ней всем своим естеством, укутавшейся в густой полог длинных темных волос. Почти умиротворенная, женственная и полная кроткой и сильной жизни, она была прекрасна в зыбких предрассветных сумерках.

– Все хорошо? – сквозь полудрему спросила она своим низким мелодичным голосом, в котором едва прорезались привычные ей мурлыкающие нотки. – Опять эти сны?

– Они, – выдохнула Сехмет ей в волосы. – По-видимому, это у тебя заразное.

– Надеюсь, только это, – сонно проворковала младшая, потираясь щекой о ее плечо.

– Засыпай, глупая, – с теплой улыбкой ответила Сехмет.

И все же иногда приятно было потеряться, идти, не разбирая дороги, подгоняемой разве что едва пробивающимся сквозь листву солнцем. От охоты в этом было немного – один допотопный мушкет, болтающийся за плечом, да нож-скиннер на поясе. Сехмет по-своему ценила эти рассветные часы, когда она могла побыть наедине со своими мыслями, с привычной ношей у плеча. Обычно она не мешала курево и стрельбу, но сегодняшнее утро было воистину странным, легким и свежим, несмотря на беспокойный сон.

Когда-нибудь слышал про то, как некогда самое желанное, порой и вовсе неосознанно, обращается твоим проклятием? Смертные говорят, что от любви до ненависти пройти совсем недолго, но до поры ей это казалось не более, чем причудой пьяняще быстрого века. Насколько щедрым должен быть нежданный подарок судьбы, чтобы некогда гордое создание зачахло над ним в страхе потерять?
Это были не самые светлые мысли, но на закоулках сознания теснились те, что были и того мрачнее. Не привыкать.
Знакомым оврагом Сехмет решила спуститься к широкой и быстрой реке, чтобы наполнить флягу и перевести дух. Поудобнее перехватив оружие, она с грацией парнокопытной сбежала вниз по склону, приминая низкую поросль, и уже успела раскрыть поясной подсумок, когда, наконец, приметила в считанных метрах перед собой большую добычу – рослую и крепкую олениху, увидевшую ее секундой раньше.

Промедление стоило Сехмет нескольких ужинов, однако она все равно замерла, как вкопанная, только едва слышно застегнула фляжный подсумок. Не отводя от нее внимательного, и в то же время странно смиренного взгляда, животное выступило на пару шагов вперед. Следом за ним из камышовой поросли выступил весь выводок, еще трое несмышленышей, которым, вопреки законам природы, стоило бы держаться подальше. Старое и большое сердце дренейки дрогнуло на самый миг, перед тем, как ей странным образом передалась эта было покинувшая ее твердость руки и мысли, и больше не покидала ее. Она с новой силой вдруг почувствовала прилившее к груди тепло, сложно объяснимое словами ощущение правильности и мимолетности этого момента, к которому вело такое великое множество неявных путей.
Последний раз она чувствовала что-то подобное в безмерно далеком, смутно знакомом и все же таком родном мире, под сенью вековой листвы Таладора, у изорванного знамени Саргереев. Она могла до слова вспомнить все, что сказала ей уходившая на ее глазах душа. Не просто родная или близкая, но, волей изменчивых ветров Искривленной Пустоты, ее собственная, всего несколькими годами моложе.

“Ты же все понимаешь, бросай это. Сделай… лицо попроще,” – с болезненной улыбкой проговорила дренейка, которой не пришлось увидеть ни падения родного мира, ни жуткой смерти сестры от копья изменника. Но, капризом судьбы – свою. – “Эта череда несчастий, печалей, поражений — словно… замкнувшийся круг, который свел вас вместе. Мало кому выпадает такая возможность… не упусти ее, снова, ведь Раф теперь с тобой. А я уже скоро буду со Светом… значит, всегда рядом”.


Как тяжело некогда гордому созданию может быть признать, впервые за долгое время, что ему страшно уходить, думалось Сехмет, тяжелым размеренным шагом возвращавшейся домой.
Есть ли у нее теперь иной выбор, кроме как жить с этим, не затворяясь от мира? Если ее сразит на месте, хватит ли у нее мужества сказать то же самое?
В то пронзительно-чистое утро, пахнущее ранней осенью, у Сехмет не было ответа ни на один из этих вопросов, только благостная теплота под сердцем и желание идти домой дорогой покороче.

“В последнее время ты похожа на хмурого трехногого элекка, неловкого и хмурого. Когда я пытаюсь тебя пожалеть, ты сторонишься меня. Это очень тяжело.

Я люблю тебя, сестричка, я так люблю тебя, но, пока ты не решишь это, в чем бы ни была твоя проблема, я не смогу отделаться от чувства, что каждая минута рядом со мной погружает тебя во все большую тоску.

Я ждала тебя так долго, и столько раз могла сдаться, но не сдалась. Я дождусь тебя снова, но, пожалуйста, приходи ко мне скорее, и покажи мне, наконец, тот прекрасный мир, о котором ты рассказывала. Я буду ждать тебя в том городке неподалеку, в который ты меня никогда не отпускаешь”.

Когда-нибудь чувствовал себя недостойным подарков судьбы?
Сехмет – определенно, сперва взбешенная, затем – вопреки былому спокойствию, напуганная не на шутку. Она доверяла Ардавираф и понимала, что ей двигало, но в ней не было ни капли доверия к суеверным смертным, обитавшим на отшибе мира. Она едва не загнала лошадь по пути в город, преследуемая явственными образами пылающих кострищ. Когда она увидела столпы дыма над едва обозначившимися за холмами крышами, она едва удержалась от паники. Изнеможенная лошадь, казалось, вот-вот свалится без сил, поэтому Сехмет спешилась и бросилась к городу со всех ног.

Улицы были пусты, и даже караулка стражи у подъезда пустовала, а со стороны рынка раздавались крики, гомон, бой барабанов. Едва не вмяв в землю выскочившего ей прямо под ноги крестьянина, она удержала его от падения у самой земли: “Что там стряслось?”
Едва оправившийся от того, как земля и небо поменялись местами, прежде чем поменяться обратно, тот и не сразу понял, о чем его спрашивают, прежде чем выпалить на выдохе: “Так Новолуние же!”
На площади собрались десятки людей – чуть ли не все горожане собрались, чтобы отпраздновать первое Новолуние перед сбором урожая. Сердце Сехмет готово было выпрыгнуть из груди, но понемногу замедляло свой темп по мере того, как дренейка понимала, что ее занесло на празднование, а не на казнь или жуткий ритуал. Прекрасная музыка, казалось, только сейчас коснулась ее слуха. Кто-то всучил ей пузатую, по меркам смертных, чарку пенящегося эля. А потом она увидела Ардавираф.

Она смеялась и танцевала, слегка возвышаясь над шумящей толпой, и вокруг нее вились красивые юноши. В застывшем золоте клонящегося к закату солнца десятки рук провожали уходящий день. Подхваченная порывом ветра листва тонула в текучем золоте.
Промедлив не дольше секунды, дренейка начала осторожно прокладывать себе путь через толпу, с редким для себя тактом, приковывая к себе не один взгляд. Вскоре ее заметила и Ардавираф, сперва чуть удивленно потупившись, а затем устремившись навстречу сестре.

– Я не думала, что ты придешь так скоро! Все хорошо? – перекрикивая музыку, спросила она.

Сехмет, не размениваясь на приветствия, что было силы сжала ее в объятиях, не скрывая слез, столь редких в обветренной сухости. Ардавираф громко смеялась в небо, увлекаемая в танец золота, платьев и цветов.

– Что будем делать? – спросила она позже, провожая взглядом искрящий хвост кострища, терявшийся меж бесчисленных звезд небесного края.

– Давай напьемся, что ли, – почти без промедления отвечала старшая. – А завтра соберем вещи и отправимся в путь. Твой мир ждёт.

.

Дополнительно: Высокая требовательность


Вердикт:
Одобрено
Комментарий:

Привет-привет, Пика! Заранее извиняюсь, что так долго задержал рецензию, саму квенту я прочитал еще с неделю назад, но что-то руки дошли на отпись только сейчас.

Вообще, образ дренейки-наёмницы с замашками Пиратской Бухты в нашем-то сегменте вообще не нов, но, к сожалению, слишком редко подается более-менее грамотно. Я в принципе не сомневался в твоём умении писать, когда брал квенту на рассмотрение, да и не остался разочарован, получил ровно то, что ожидал увидеть. Почти не единой ошибочки, все гладко, лаконично, последовательно - это все явные плюсы, выделяющие квенту среди многих тут присутствующих. Очень хорошо прослеживается сам персонаж и его характер, мысли и вообще концепт. Да, с точки зрения общего сюжета, как произведения, у меня остались некоторые вопросы, потому что написано... сумбурно? Так сказать, кусками, но на деле это не вызывает стольких проблем, как могло бы.

Вообще, я бы не стал ставить данную квенту в разряд образцовых ввиду её специфики. Будем честны, и стиль, и подача текста, и его содержание - не совсем классическое понимание квенты, какой её привык видеть ролевой мир, но в качестве именно произведения, как творчества, то тут однозначно планка задрана до небес. Пика молодец.

Одобряю анкету по высокой требовательности на +15 уровней за старание, качество и в принципе образцовый уровень письма.

С уважением, Ракдинал Киро.

Проверил(а):
Киро
Уровни выданы:
Да
+6
21:59
11:52
534
Нет комментариев. Ваш будет первым!