Игровое имя:
Эхо

Словно бы ото сна, я очнулся в полном неведении, не зная ни того, где нахожусь, ни того, к чему бы стоило стремиться: в голове проскакивали образы ледяных глыб, медленно скользящих, тающих, и трущихся друг о друга, создавая звук, подобный крику, словно бы вырванному из хриплой глотки умирающего, который диким эхом закручивался вокруг меня, создавая отвратительную симфонию ужаса и печали.

Леса и горы представали моему взору, и я мог лишь слепо идти сквозь них, словно призрак, выискивая некую причину своего существования. Мой рассудок помутнел с момента пробуждения, и сейчас мне трудно вспомнить даже своё имя: ледяные оковы, преследующие меня из моих собственных видений, пробираются в мою реальность, сковывая не только ум, но ещё и те небольшие осколки разума, которые мне удалось сохранить. В мгновенья, когда туман в моей голове немного рассеивался, лил сильный дождь, который словно бы стачивая цепи, постепенно приоткрывал мне тайну моего прошлого, и тут же скрывал её за шумом из капель, стоило мне начать рассматривать то немногое, что мне удавалось увидеть, и вслушиваться в то немногое, что мне удавалось услышать, после чего я снова оставался в омерзительном и давящем неведении. Эта сокрытая истина разъедала меня, лишала тех мелких крупиц мозаики, которую я с неподдельным трепетом постепенно собирал – я вновь, и вновь, забывал нечто сокровенное, что соединяло все мои воспоминания воедино; я вновь, и вновь, упускал что-то из виду.

Сплошная тьма когда-то поглотила меня: таинственные силы обратили на меня свой взор, и, откуда-то из-за этой завесы, послышался зов. Это был призыв – призыв на службу чему-то куда более великому, не столь неизведанному, сколько непонятному для ума смертных. Сотни голосов осыпали меня лестью, обещали мне все богатства мира, и стоило мне лишь на секунду засомневаться в верности прожитых мною дней, как тёмная вуаль спала, и мне предстало нечто, что заставило меня лишиться рассудка: я оказался на грани пропасти, застряв между состоянием жизни и смерти, а из самого её дна доносились сотни и тысячи голосов людей, что были изувечены, изуродованы и оставлены гнить в этом небытии. На мгновенье я ощутил, что способен вытащить тех, что были на дне: словно бы опустив канат, я начал чувствовать, как бьётся эта нить жизни; как карабкаются живые по этому канату, из последних сил хватаясь и падая вниз. Чем крепче я держал этот канат, тем сильнее я мог ощутить то, как близко подбираются эти убогие существа к верху бездонной ямы, и тем отчётливее я слышал колебания их жизни – сама суть оживлённого существа открывалась передо мной, и чем сильнее было моё понимание, тем крепче мне удавалось удержать нити их жизни, открывая дорогу на поверхность множеству тварей, что были сокрыты под тьмой.

Смотря на заходящее солнце, чувствуя лёгкие порывы ветра и вдыхая утренний воздух после ночного дождя, у меня появлялись мысли о том, что всё, что приходит ко мне во снах ничто иное, как выдумка, однако раз за разом, почти сразу после этой секунды умиротворения и спокойствия, я начинаю чувствовать взгляд десятков тысяч – взгляд, наполненный яростью, гневом и диким ужасом; взгляд, которым смотрят на человека, которому желают самой мучительной смерти из возможных. Призраки прошлого преследуют меня, тянутся за моей спиной, и стоит мне повернутся на их еле слышимые мольбы и стоны, как их след испаряется, словно бы его и не было. Словно бы переживая жизнь каждого из них, я чувствую боль, что резко сменяется ничем – фантомную, неощутимую боль, которую мне не от чего испытывать: я чувствую, как скальпелем мне разрезают брюхо; чувствую, как мечом пронзают сердце, как град стрел обрушивается на бренное тело; чувствую, как моя плоть заживо начинает гореть, обугливая кожу, сжигая волосы и выталкивая глаза. Чувствую то, что испытал каждый из них, и в мгновенье – пустота, не сравнимая ни с чем другим – полная, абсолютная и всеобъемлющая пустота, которая не оставляет после себя ни капли сожалений.

Это чувство пустоты перекликается с ощущением грандиозного: в моём воображении проскакивали множественные образы громадных каменных залов, протяжных и зловещих коридоров и странный скрежет, который придавал этим просторам зловещий и завораживающий вид. Стены, выложенные чёрным камнем, пульсируют некой энергией, словно бы в них находятся вены, давая возможность почувствовать сердцебиение этой крепости, которое странным теплом отдавалось в этой обители холода и страха, и, тем не менее, обжигая от одного только моего прикосновения, но стоит мне отойти, как ледяные порывы ветра мгновенно забирают тепло, вновь возвращая странное ощущение пустоты и неполноты. В этой обители нет места призракам, но и нет места живым – осколок царства мёртвых, словно бы вырванный из мира снов, застрявший где-то на грани – где-то над пропастью, что мне когда-то удавалось лицезреть. Делая шаг в очередную комнату, я впервые ощутил неподдельный ужас перед тем, что находилось внутри: эта была громадная библиотека, наполненная тысячей книг, но только одна из них была мне интересна. Обёрнутая в переплёт из забальзамированной кожи, грубо сшитая, словно бы из разных кусков ткани, книга, часть которой напоминало мне чьё-то лицо, гнила, как если бы она состояла из останков ещё живой, не обработанной плоти – отвратительное зловоние расходилось по всему залу, и сам вид этой книги предупреждал о тех ужасах, что она хранит, и, тем не менее, я был охвачен неизведанным мне доселе желанием – желанием узнать секреты, что таит в себе эссенция жизни, возвыситься над живым, и мёртвым – однако стоило мне взять её в руки, как меня начали охватывать сомнения, и лишь открыв её я осознал – она пуста.

Переплёт книги начал сползать мне на руку, постепенно покрывая кисть, плечо, а затем и всё остальное тело – куски моей собственной кожи начали сползать, и лишь швы, которыми была украшена эта книга, начали протыкать собой мою бренную плоть, сшивая меня воедино, и не давая гниющим конечностям отпадать. Пустые и выцветшие листки рассыпались в пыль, и в какой-то момент я осознал, что в моих руках более не было книги: грубые лоскуты, казавшиеся мне забальзамированными, были присоединены ко мне, и то лицо, что мне виделось ранее, застыло в довольной ухмылке, которая скорее напоминало зловещую гримасу, что вот-вот разразиться дьявольским хохотом, расположившись где-то в районе груди. Посторонние мысли начали вторгаться в мой разум, и через секунду заполонили его хаотичным потоком таинственных знаний, ранее мне неизвестных – я начал чувствовать, как моя жизнь разделяется, ощущая внутри себя нечто потустороннее, что не принадлежит этому миру. Некая сущность вторглась в моё тело, и дав вкусить знаний, запретных даже в самых эзотерических культах, тут же закрыла от них мой взор – мною овладело безумие и страх перед неизведанным: в моей голове начали появляться ранее чуждые мне мысли; идеи, которые я бы счёл непростительными и невозможными – мой взор открылся, и перед ним предстало разрушение, что несло каждое существо, которое дышало воздухом, и чьё сердце билось.

Множественные мысли заполнили мой разум, и тут же моё тело разразилось в агонии: адская боль поразила меня – я чувствовал, как само моё существо сопротивляется вторжению, а мне самому не оставалось ничего, как ожидать конца. Каждый шов на моём теле, каждый шрам отдавался в моём теле этой болью – я чувствовал, как швы разрастаются, как плоть меняется; чувствовал, как мои шрамы зарастают, но на их месте появляются новые, создавая омерзительные узоры, больше походящие на пентаграммы. Стоило этой боли лишь слегка утихнуть, как я, почти произвольно, оглянулся на ранее окружавший меня зал: под весом вечности, полки обрушились, а книги превратились в пыль – пульс этой крепости утих и я начал чувствовать, как она погружается в небытие.

Я стоял на границе пропасти, вновь чувствуя колебание множества жизней – всё ближе и ближе подходя к краю, моё ощущение реальности ухудшалось, пока, в один момент, я не увидел себя со спины. Будучи тенью, я украдкой следовал за самим собой, вплоть до края этой бездны: я чувствовал, как подходя всё ближе, сила нитей жизни становилась всё сильней, а моя хватка слабла – с каждой секундой я терял связь с этим телом, и, в мгновенье, когда моя воля не выдержала, и тело камнем рухнуло вниз, я оставался на поверхности, всё ещё чувствуя своё тело – чувствуя прикосновение бездны, столь болезненное и неприятное, что мне хватило мига до того, как моё тело исчезнет, что бы ощутить всю боль там обитающих – точно так же застрявших между жизнью, и смертью, отвергнутых небесами, и адом. Протяжным эхом, отражаясь от бесконечных стен пропасти, до меня донёсся мой собственный предсмертный крик, который в адской симфонии стонов и мольбы стал чем-то, из-за чего все, кто находился там, внизу, на мгновение умолкли, и воцарилась тишина, которая не длилась больше секунды, но столь давящая, не смотря на краткость, продолжительная, и словно бы увековечивающая саму себя в этих стенах.

Следуя за таинственным зовом, который был уже ничем иным, как эхом, мне часто удавалось лицезреть спалённые дотла деревни и города, над которыми витала смерть. Изуродованные городские улицы, нередко заваленные трупами, разрушенные храмы и церкви, сожжённые библиотеки и уничтоженные архивы, и всё это сопровождалось абсолютной тишиной, в которой даже призраки боялись создать хоть единый звук. Проходя сквозь эти улочки, сквозь площади, на которых простилались руины, и пепелища, на месте которых стояли дома, мне словно бы виделось, как был уничтожен этот город: видения вновь захватили мой разум, и, постепенно, собранные мною осколки хаоса складываются воедино – множественная армия чудовищ, вторглась в эти владения, сжигая дома, набрасываясь на прохожих, раздирая их плоть. Глазами людей я вижу, как полчище монстров истребляет всё живое, уничтожая всё, к чему они прикоснутся; вижу, как в диком и сумбурном потоке, ужасные твари, созданные плодом чьего-то больного воображения, сметают каменные здания, сжигают, вместе с собой, дома и людей, превращая город в руины. Я чувствую страх, который испытали здешние люди: спрятавшись в домах и подвалах, люди ждали – ждали не момента, когда кто-то придёт их спасти, но момента своей кончины, надеясь на то, что они не превратятся в подобных тварей. Слышу их ушами рычание и хлюпанье оторванной плоти, чувствую их носом запах гниения, что в считанные минуты распространился на весь город, и жду, вместе с ними, с упоением, момента, когда в дом ворвутся эти адские создания, чтобы прекратить эту ужасающую муку в виде ожидания смерти.

Их страх напомнил мне об ослепляющих и обжигающих лучах солнца, что я увидел когда-то: прикованный к камню, я был обездвижен, пока солнечные лучи насмешливо ударялись о моё тело. Тогда ничто не сковывало мой разум, однако трудно вспомнить что-то о том времени – тогда меня поразил неподдельный ужас, страх смерти, или того, что было хуже неё. Окружённый людьми, чьи лица скрывала сама тьма, я наблюдал: солнце, столь грозное и яркое, пряталось за горизонтом, и всходила луна – некто, чьё лицо было видно отчётливей других, подошёл ко мне и вонзил в мою грудь кинжал. По всему телу прошлась волна боли, которая быстро затухала, сменяясь ощущением пустоты – я чувствовал, как моя жизнь колеблется, как моя нить изгибается, готовая разорваться от малейшего прикосновения, и в мгновенье – она исчезла. Исчезла так же, как если бы её никогда не существовало, и я ощутил себя на месте своего убийцы – он продолжал наносить удар за ударом, однако уже ни боли, ни тяжести не было. Странное волнение поразило моё сознание, вуаль тьмы спустилась мне на лицо, и я впервые погрузился в небытие. Сплошная тьма окутывала мой разум – я чувствовал, как моё тело изменяется; чувствовал, как шрамы зарастают, но на их месте появляются новые, сращиваясь в подобие узора; ощущал теплоту, сравнимую с теплотой солнца, которая резко менялась на леденящий холод, а вместе с тем – меня терзало неведение, невозможность взглянуть за эту завесу.

Шагая по этой земле до меня вновь, и вновь, доносились мольбы умирающих – я чувствовал, как жизнь медленно покидает это место, уступая слепому ужасу, что наводнил сердца тех немногих, кто остался здесь, что бы вести войну с роком. Множественные израненные и изувеченные тела лежали на дороге, словно бы выложенные тропинкой, ведущей куда-то в глубокую и непроглядную чащу, и среди всех этих тел, я увидел единственное, что ещё дышало: постепенно леденеющее дыхание, ослабляющееся сердцебиение – дух медленно покидал безымянного солдата, судьба которому лишь забыться в подвигах героев. На секунду я ощутил, как он в безумном изумлении потянулся ко мне, но в тоже мгновенье его рука с великой тяжестью рухнула на землю – его множественные раны одолели его, и сломленная душа, сделав последний вдох, исчезла, покинув его тело. В его очах мне запомнился свет, словно бы исходящий из самых глубоких и потаённых желаний: столь же чистых, как и это странное свечение, ознаменовавшее его кончину. Мне хотелось верить, что его последней волей было увидеть кого-то, кто мог бы ощутить боль, которая стала для него последним из возможных чувств, лишь бы забыться на мгновение, глядя на своё собственное отражение в чужих глазах – из всех возможных чувств, мне захотелось, что бы он ощутил умиротворение, лишь бы его душа обрела покой, заслуженный им здесь, на земле.

Идя всё дальше, всё глубже проходя к самому центру королевств, всё чаще мне слышалась песня, состоящая из криков и воплей, плача и стонов людей, которые находились на грани смерти – в любую секунду способные покинуть тех, кто о них заботился, тех, кто их любил, и помнил. Секундное колебание, знаменующее их кончину, странной и неприятной болью проносилось во всём теле, напоминая о чём-то неизвестном, произошедшем не так давно, но, всё же, недостижимо далёком, начиная изводить меня – на меня накатывалась усталость, постепенно снедая всю былую решимость и целеустремлённость, заставляя ненадолго прилечь и отдохнуть, но в такие моменты я ярче всего вижу, как, словно бы неспособный противиться дикому и бесповоротному течению жизни, не могу сделать ничего, что бы хоть как-то изменить существующий порядок вещей.

Глядя на опадающие листья деревьев, мне словно бы передаётся это ощущение полёта, вначале спокойного и размеренного, но с каждым порывом ветра всё более и более дикого и по-своему завораживающего, напоминающего танец, в котором перед тем как упасть, листья делают виртуозные движения, ведомые лишь дуновениями ветра, столь опечаленно падая на землю, сгнивая, становясь её частью и давая возможность новым листьям опасть, замыкая цикл. Каждый раз, глядя на этот хоровод, в моей голове мелькают те редкие места, в которых мне удавалось насладиться тишиной, среди которых особенно выделялось поле, усыпанное пшеницей цвета золота — громадное поле, усеянное от края, до края, в котором лёгкий ветерок шатал небольшие колосья, среди которых проскакивал непонятный шёпот – таинственное умиротворение нахлынуло на меня, словно бы все угрозы растворились, никогда до это не существовав, и лишь тучи где-то там, на горизонте, не давали мне уверенности в том, что в следующую секунду это поле, покрывшись пламенем, не исчезнет с лица земли. Наблюдая за такими пейзажами, я не раз находил себя на мысли, смысл которой я не мог точно передать: чувство горечи смешалось с пониманием какой-то, достаточно простой, но, всё же, неуловимой, сути, которая рассеивалась, стоило подуть ветру.

Ледяной ветер приносил с собой громовые тучи, окрашивая небеса в тёмно-серый цвет: вспышка за вспышкой следовали друг за другом, сменяясь, а за ними следовал ужасный гром, который роковым грохотом расползался по округе. Вместе с грозой, приходил и ливень, всё так же звонко ударяясь о поверхность земли, и я, глядя в небеса, начинал мыслить вслух, сам не слыша того, что говорю: меня оглушал дождь, который, словно барьер, окутывал меня, делая тише даже гром, который, подобно ярости небес, продолжал бить где-то вдалеке. И стоило отбить грому определённое число, как из тёмных туч начал проглядываться лучик света, разгоняя быстро начавшийся, и так же быстро закончившийся, ливень: бликами отражаясь от капель воды, осевших на траве и листве деревьев, свет наполнял некогда серый пейзаж новыми красками, создавая палитру столь изощрённую, насколько красивую и удивительную. Тепло, вместе с первыми лучами, в мгновенье заполнило всё сущее, и лишь когда в моих ушах начался звон я ощутил знакомый звук, сродни биению сердца, исходивший одновременно и от моего тела, и от земли, словно бы её пронизывали вены.

Где-то вдалеке начал слышаться звон колоколов, отбивающих по одному удару через точный промежуток времени, но лишь с чьим-то прикосновением я окончательно вышел из своего транса. Звон постепенно спадал, и я услышал незнакомую для себя речь – глядя на человека, одетого в монашескую робу, я с изумлением уставился на него. На его лице красовалась расплывчатая улыбка, а в голосе слышалось нечто успокаивающее, даже мелодичное, вселяющее какую-то глупую веру – продолжая что-то говорить, я слушал, ожидая, когда он закончит: в его языке было нечто знакомое и, всё же, я не мог его понять – лишь редкие слова и словосочетания были для меня понятны, когда остальная речь оставалась для меня загадкой.
Наконец, он жестом позвал меня за собой, начиная двигаться куда-то на звон колокола, и я последовал за ним, не зная, на что я могу рассчитывать. Перед нами предстал небольшой монастырь, который отдалённо напоминал те, которые мне приходилось видеть сожжёнными в разрушенных городах: небольшая каменная постройка, уложенная белым кирпичом с редкой вставкой красной черепицы, из которой состояла крыша и рамы, украшенная витражами, на которых были расписаны неизвестные мне картины с людьми и целыми сценами, возвышалась на небольшом холме, близ леса, чуть-ли не скрытая от всего мира. Подходя всё ближе, я продолжал всматриваться в витражи, которые словно бы рассказывали множественные истории в одной картине – я был так же заворожен, как если бы забыв вид солнца, вновь увидел его лик: ослепляющие образы, изукрашенные всеми возможными красками и цветами, поражали меня, а в воображении мне представлялись многочисленные поколения людей, что были изображены на этих рисунках, странствующие, и прославляющие своё имя. Проходя сквозь арку, прямо во внутрь, на меня сразу напала дрожь — ледяные стены были холодны, и от одного только к ним прикосновения меня бросало в дрожь: стены, в которых кирпичи в идеальной плоскости были уложены, не выступая даже на маленькое расстояние, казалось, впитывали в себя всякое тепло, отдавая наружу – изначальный образ благородной обители почти сразу отпал, стоило мне войти вовнутрь и ощутить эту мерзлоту. Смотря на мою дрожь, монах посмеялся, рукой подзывая меня ближе – к нам на встречу вышел высокий человек в такой же робе, и между ними началась не то дискуссия, не то перебранка, в которой я постоянно ощущал косой взгляд.

Спустя несколько проговорённых предложений, высокий человек кивнул, удалившись куда-то, после чего монах повёл меня сквозь небольшие залы, сквозь библиотеку, словно показывая мне здешнее устройство, прямиком к комнатам, на одну из которых указал мне. Лишь зайдя вовнутрь, я рухнул – вдруг всякие силы покинули меня, и я, почти издыхая, лежал, уткнувшись в кровать из сена, чувствуя сильную усталость и боль в конечностях от долгой ходьбы.

В голове раз за разом продолжало звенеть от удара колокола, а вместе с этим чувство, которое мне даже сейчас трудно описать: словно бы кирпичи, так бережно выложенные в стене, выпадают из неё, закрывая одни проходы, но открывая другие – бесконечные коридоры постепенно изменяются, а громадные залы превращаются в маленькие коридоры, в которых с трудом можно было бы развернуться. Сквозь эти витражи свет, испорченный под призмой различных цветов, приобретал какой-то блевотный оттенок, а стекло, разукрашенное в различные цвета, и изображающее странные сцены, разлеталось, собираясь раз за разом в новой, отличной от предыдущей, картине. Тело становиться всё тяжелее и тяжелее, и, проходя сквозь очередную комнату, я уже чувствую, что любой шаг даётся мне с невероятным трудом: боль разноситься по всему телу, и на нём, из ниоткуда, появляются шрамы, мне неизвестные, но, всё же, сильно знакомые – множественные раны, порезы, нередкие швы сковывали моё тело, причиняя боль даже от простого дыхания. Неестественная теплота распространилась по телу, и меня охватило тошнотворный запах гнилой плоти – всё ближе подходя к месту, которое должно было быть библиотекой, я чувствовал, как этот монастырь, словно бы противясь самому моему присутствию, удлиняет коридоры, перестраиваясь прямо у меня на глазах, создавая новые проходы, забирая крупицы тепла, которые мне удавалось сохранить.

Сделав шаг в очередную комнату я, словно бы увидев ту же библиотеку, в которой когда-то увидел книгу с кожаным переплётом, начал разглядывать знакомые мне полки и мебель, которая сохранилась здесь в том же виде, в каком мне помнилась откуда-то из неизвестных времён. Среди всех книг, разбросанных по полу, валялись листы, вырванные из различных томов и гримуаров – лишь прикасаясь к ним, я снова ощущал то, как всё здесь обращается в пыль, уносимое ветром куда-то назад, в уже несуществующие коридоры моей собственной фантазии, и даже те немногие бумаги, что мне удалось подобрать, оказались лишь пустыми и выцветшими листками, которые только и могли, что разлететься в прах от времени, и исчезнуть под порывами ветра. Этот звук разносящегося всюду ветра гулом проходился по залам монастыря, эхом отдаваясь туда, куда он не мог попасть – где-то в этом эхе я услышал шёпот, в котором, в какой-то момент, узнал собственный голос, и постепенно, видя, как каменные стены рассыпаются, унося этот шёпот всё дальше, и дальше, от меня.

Я проснулся от ярких лучей, которые ударяли мне в лицо – некоторое время пролежав в кровати, по моему телу пробежала дрожь. Лишь я хотел встать, как дверь распахнулась, и передо мной предстал знакомый мне монах – тот, что привёл меня сюда, пришёл с подносом, на котором была миска с похлёбкой. Он передал мне поднос и, достав из-за пазухи книгу, присел рядом со мной, вновь начиная говорить, но лишь завидев знакомый переплёт, я, чуть-ли не выхватывая книгу из его рук, открыл её, начиная перелистывать раз за разом: это странное ощущение того, что я знаю о чём она, но, всё же, не могу прочитать ни единого слова съедало меня изнутри – непонимание, или же, неприязнь к самому осознанию того, что нечто мне знакомое остаётся недостижимым для моего взора и недоступным для осознания, вызывало во мне горькое чувство некоего разочарования в самом себе. Скрестив руки, я пытался просить его начать читать и объяснять мне – меня вновь посетило ощущение того, что вблизи меня находиться нечто, что может дать мне возможность заглянуть за туманную завесу. И когда он, наконец, снова начал говорить – я слушал; вслушивался в каждое слово, пытаясь научиться чему-то столь знакомому, но доселе неизведанному.

Чем дольше я пытался вникнуть в суть этого языка, тем сильнее мой рассудок мутнел, возвращая меня к моменту, когда я не был в состоянии даже что бы осознать то, что делаю, но я чувствовал – чувствовал, как оковы на двери, закрывающей секреты моего прошлого, слабли, ржавели и стачивались. За долгое время я ощутил нечто новое – желание, в котором сочеталась воля к знанию и стремление, сравнимое с моими поисками и той волей, которая являлась мне в видениях. В этой крепости, я, закрывшись от целого мира, пытался пройти лабиринт, сотканный из многочисленных кирпичей, что постоянно изменялся, стоило мне сделать шаг, но даже так – я начал видеть один единственный путь, который, словно змея, извивался, но был отчётливо виден среди остальных, ведущий к выходу и дальнейшему пониманию, и чем ближе я к нему был, тем лучше я понимал, что говорят люди вокруг. Постепенно, я начал слышать отдельные слова, а затем я ощутил, как понимаю их речь – всё меньше и меньше этот странный язык становился для меня загадкой, и я, словно бы соединяя воедино множественные тропинки, учился понимать других.

В один из дней, ко мне вновь обратился монах, что встретил меня когда-то. Он вновь без умолки рассказывало чём-то, но лишь один его вопрос, вдруг, ввёл меня в ступор, словно бы он вновь говорил на совершенно другом языке.

«…в награду за то, что я привёл тебя, не мог бы ты назвать своё имя?», — его столь же успокаивающий и умиротворяющий голос в мгновенье сменился давящим, и крайне тяжёлым, эхом распространяясь, и всё сильнее изменяясь в моей собственной фантазии.

Впервые я задумался о том, что у всякого живого существа должно быть имя: как дерево называется деревом, так и человек, являясь личностью, называется своим именем. В это мгновенье в моей голове произошло что-то, из-за чего я поставил под сомнение всё, что делал до этого – я слепо гнался за прошлым, но так и не узнал, кем являюсь сейчас. Сознание помутнело, и вдруг я ощутил на себе свет палящего солнца, греющего моё лицо – в глазах начался дикий хоровод красок, который сопровождался устрашающим гулом, словно бы ставший единственным звуком, что был в холодных коридорах этого монастыря.

«Я… не знаю…», — еле-еле выговаривая слова, не то от смущения, не то от непонимания самого себя, мой голос казался мне хриплым, и столь же усталым.

Монах молча покрутил головой, словно бы и не удивлённый моему ответу, и, положив передо мной книгу, которую мне никогда до этого не приходилось видеть, он ушёл куда-то, пока я продолжал свои изучения. Лишь под вечер того дня, краем глаза заглянув за оглавление, я увидел перед собой нечто удивительное: книга, что описывала философию добродетели, в которой помощь другим была не чем-то, заслуживающим похвалы, но нормой; книга столь же удивительная, описывающая столь необычный подход к повседневной жизни, о котором мне приходилось лишь догадываться в мире снов, сколько удивительным было моё желание к обучению – ощущение чего-то нового захватывало меня, и даже не понимая большей части речи, которой были написаны эти текста, я читал с упоением, словно бы погружённый в этот мир, в котором всем правит лишь добродетель и справедливость.

Стоило мне перелистнуть страницу, читая уже где-то ночью, под светом свечи, как я почувствовал, что всякий свет исчез, а я сам выронил книгу из рук: на меня напал дикий холод, к которому, как мне казалось, я привык – ледяные порывы ветра начали сдувать меня, постепенно сдвигая с места, и я, неспособный разглядеть ничего за кромешной тьмой, лишь стоял, чувствуя, как меня подгоняют ветра.

Лёгкий свет луны, вышедшей из-за покрова темноты, пролился на то немногое, что окружало меня: предо мной вновь была бездонная пропасть, и я стоял над ней, готовый в любое мгновенье упасть. В эту же секунду ветер стих, и я, ведомый лишь страхом, упал на спину, начиная отползать от ямы всё дальше, и дальше, чувствуя, как что-то колеблется, словно бы под порывами ветра, там, внизу – чувствую до сих пор, как бурлит некая эссенция, что делает человека живым, и от этого бурления моя кровь стынет в жилах, сознание мутнеет, а меня накрывает тошнотворное чувство пустоты, не обусловленное ничем, но теми криками и стонами, что я слышу оттуда, снизу. Перед глазами начинают мелькать образы неизвестного доселе вида – я вижу глазами тех, что там, внизу; вижу, как множество рук, устремлённые к верху, пытаются всползти по ровной поверхности этой ямы, неспособные выбраться, и слышу их, так близко, что, кажется, их шёпот, который эхом доноситься от стен этой ямы, превращается в громогласный крик, в котором они все едино просят о спасении, и среди всех этих голосов выделяется один – голос, что принадлежит мне, который просит не о спасении, но насмешливо нашёптывает мне всё то, что я так желаю знать. Всё ближе подбираясь к пропасти, я начинаю вслушиваться, чуть-ли не теряя всякую возможность слышать, но продолжая вслушиваться в эту отвратительную мелодию, что мне уже неоднократно удавалось услышать прежде.

Вставая над пропастью, я словно бы даю возможность тем убогим существам, внизу, ухватиться за мои ноги, взбираясь по тому пути, что я им прокладываю. Я чувствую, как нечто начинает взбираться вверх, стоит мне сконцентрироваться на самой возможности подняться оттуда – чувствую, как самолично я прокладываю путь чему-то уже давно не живому в мир мёртвых, и я начинаю молиться, чтобы это нечто было ничем иным, как мною: достаточно было бы лишь чуть лучше расслышать то, что я сам же бормочу себе под нос; лишь чуть ближе расположить себя, чтобы из всех голосов ясно слышать свой. И вдруг, мне слышится чей-то голос – столь похожий на мой, что всякие сомнения пропадают из моей головы, и лишь я наклоняюсь, как я предстаю в изумлении – за мою ногу хватается некто, не я, но тот, кто был мной: его голос лишь отчасти был моим, и похож лишь издали, но манера речи другая – громогласная, басистая – это был отнюдь не мой голос, а там, ко мне лицом к лицу предстало нечто, что когда-то носило моё тело.

Он не пытался вырваться из ямы – он, схватив меня за ногу и зацепившись за тот край, что был перед ним, изо всех сил начал тянуть меня в низ, пытаясь затащить в бездну. Сильный ветер вновь задул откуда-то издалека, и я почувствовал, как постепенно начинаю падать. В диком вопле разразилась бездна, и я, падая, лишь на мгновенье ощутил это эхо, внутри Бездны: столь громкое, в котором даже шёпот становиться слышимым на многое расстояние, и, всё же, кроме эха больше ничего не было – вновь повисла секундная тишина, в которой эхо, медленно уходя на поверхность, запечатлело этот ужасающий момент в стенах этой ямы.
Лишь открыв глаза, я вскочил с кровати, переполненный ужасом. Со лба стекал холодный пот, а на руках были мои вырванные волосы, поседевшие, и потерявшие свой цвет. Взяв книгу в руки, я, чуть-ли не моментально, принялся собираться – чем дольше я бы тут задерживался, тем сильнее меня могли терзать кошмары и призраки, приходящие ко мне в ночи. Собрав всё необходимое, я пошёл к настоятелю, и, рассказав о своём желании, направился к выходу, и стоило мне пересечь арку, которую мне уже когда-то удавалось пересечь, как меня окликнул знакомый голос.

«Неужели, уже уходишь?», — его голос вновь возымел миротворные нотки, в которые было приятно вслушиваться.

«Я более не намерен быть вам обузой – я собираюсь отправиться на поиски знаний, чтобы узнать о мире вокруг», — до сих пор в моём голосе можно было услышать нотки страха – я сам чувствовал, как он порой дрожит.

«Что же… не смею тебя задерживать – иди, мой дорогой друг»

Я начал свой шаг, но, лишь на секунду опешив, мне вспомнился его вопрос, который он задал вчера – вопрос о моём собственном имени, его слова о том, что это оплата за его поступок. Во мне всё ещё отсутствовала какая-либо уверенность в том, как я мог себя назвать, но в этот момент, когда, казалось, ничего не приходило в голову, я повернулся к нему, полный решимости.

«Эхо!», — я крикнул это, как можно громче, что бы скрыть дрожь – по какой-то причине мне казалось, что чем уверенней я это скажу, тем лучше.

«Имя мне – Эхо!», — вновь прозвучал мой крик.

Его смех было отчётливо слышно даже на расстоянии – насмехающийся над моим именем, он продолжал смеяться, словно бы издеваясь надо мной, над тем, как я долго думал над этим вопросом.

«Иди с миром, Эхо, иди, и неси этот мир людям!», — его голос доносился до меня, и был слышен так же отчётливо, как и его смех – в нём мне слышалась какая-то надежда, которая в образе пожелания, и его слов, становилась почти ощутима, обретая чуть-ли не материальное обличие.

Двигаясь по грунтовой дороге, я всё дальше, и дальше, отходил от монастыря, чувствуя, как солнце начинает печь мою голову, и как прохладный ветерок, словно бы ни капли не изменившись, проноситься мимо меня, даруя секундную прохладу, и исчезая, улетая туда, куда ему только дозволено. Прекрасные лазурно-синие небеса, которые подобно полям, простилались где-то там, вдалеке, скрывая под собой множественные звёзды, и нося на себе одеяния из чистейше-белых облаков. Они отдавались в моём сознании с грандиозностью, с которой я мог бы смотреть на величавые крепости и громадные соборы, украшенные всевозможными росписями и различными материалами: словно бы громадный щит, эти небеса защищали от холодного дыхания необъятного пространства, за которым скрывалось нечто столь же ужасающее, сколько таинственное, и манящее – силы, вызывающее во мне лишь ужас и отвращение, с которым мне никогда не хотелось смотреть ни на что, чему был открыт мой взор.

Эти мысли перекликались с ощущением чьего-то присутствия – столь незаметного, на фоне чего-то великого, что я бы никогда и не обратил внимания, но, всё же, чем-то бросающимся в глаза, словно бы кричащей своей незаметностью о своём присутствии: как если бы эхо, ударяясь от стен, становилось всё тише, и тише, пока, в конечном счёте, не остался лишь шёпот, который странными звуками, словно бы произнесёнными сотней голосов, сливалось в один единый звук, столь чётко слышимый, но всё же, неуловимый, который можно было бы принять за нечто, что совершенно к изначальному голосу не относилось – настолько он был неявственен и изменён отражением от стен пустых залов и коридоров.

Вдруг я ощутил, как солнце, постепенно заходя за горизонт, исчезало из виду, а вместе с ним и всякий и свет, и лишь луна, где-то там, своим свечением освещала то немногое пространство, не сокрытое кроной деревьев. Поля и луга чуть-ли не сияли лунной ночью, и лишь редкие блики на поверхности озера не давали мне вновь ощутить завораживающее сияние, слепя глаз своими яркими вспышками. Ничто не загораживало этот манящий свет, и на небе, более, не было ни единого облака: в ночной тишине, по странному окликая тени, слышалось лишь журчание ручья, что расположился вблизи, постепенно уходя в озеро, соединяясь с ним в единое целое. С этим ручьём, блики на озере стали выглядеть по другому: словно бы в танце, раз за разом, сверкая на водной глади, они, сливаясь в необычном танце, казалось, поднимались со дна озера, постепенно сливаясь в одно целое отражение луны.

Раз за разом я вспоминал то, что было написано в той книге, словно бы одержимый её содержанием – из моей головы всё никак не могли уйти идеи, описанные в ней, и с каждым разом, когда я, чуть-ли не наизусть, проговаривал те небольшие строки, которые мне удалось запомнить, эти идеи всё сильней въедались в моё сознание, словно бы привнося ту самую надежду, которую я мог услышать из слов монахов, или о которой мог мечтать в своей собственной фантазии. Вновь и вновь вслушиваясь в собственные мысли, я, словно бы смотря со стороны, начал ощущать своё собственное сердцебиение; начал чувствовать, как где-то в глубине тела, покоясь, находиться самая моя жизнь, и в облике угасающего света, вспыхивает, озаряя предо мной всё живое: в таком же облике, я вдруг увидел, как целый мир, покрытый светлыми огнями, горит во всей своей красе, медленно истлевая, и угасая, и вновь вспыхивая с новой силой, подобно бликам на озере, которые опускаются, и вновь поднимаются на поверхности.

Мои размышления прервал до ужаса знакомый мне звук, состоящий из крика боли, и мольбы о спасении – словно на секунду очутившись в мгновенье битвы, я слышал предсмертные стоны, которые новым зовом, обратившись в нечто сокровенное, начали вести меня за собой: я видел, как умирающие солдаты, десятками лежащие на земле, издыхали свои последние секунды жизни, пока те немногие люди, которые пытались их спасти, судорожно, со страхом, до ужаса напуганные потерями, пытались не допустить их смертей. Их движения рук, пальцев – то, как они накладывали швы, бинты, вводили препараты – в моих глазах отражались всякие их действия, и среди всего этого витало нечто, что в чувстве неприятной ностальгии воспоминаниями накатывалось на меня, и вновь это странное ощущение того, что вот-вот моему взору откроется нечто, что поможет найти мне реальную причину моих скитаний. Лишь стоило мне потянуться к ключу, который мог бы открыть дверь, что уже долгое время предстаёт передо мной закрытой, как в сознание меня привел удар солнечных лучей, ознаменовавших восход: солнце, только-только вставая из-за горизонта, столь же кровавой палитрой, которую мне довелось увидеть, окрашивает небо, словно бы напоминая мне обо сне, не давая забыть его в ту же секунду.

В какой-то момент, я сбился со счёта, перестав каким-либо образом считать дни, словно бы вообще забыв, что я искал что-то. Останавливаясь у придорожных храмов, церквушек и монастырей, я был частым гостем библиотек, всё пытаясь узнать нечто сокровенное, однако все мои поиски часто были тщетны. Лишь увидев лик человека, что так же, как и я, был в странствии, пытаясь найти истину для себя, я решил спросить его – спросить о множественном свете, и о том, что же я ищу, на что его ответом были множественные истории, связанные с тем виденьем мира, о котором я читал, о тех многочисленных событиях, произошедших за время моего обучения, и о ужасающих армиях монстров, с которыми таким, как он, приходилось сражаться.

«…некромантия – есть тьма…», — проскользнуло где-то посреди его речи, взывая к моим самым потаённым и спрятанным воспоминаниям.

Множественные мысли начали проноситься в моей голове, и, словно соединяясь воедино в понимании какой-то сути, само слово «некромантия» засело в моей голове, отзываясь от всех моих воспоминаний, ранее прожитых – все те ощущения, все видения, которые проносились перед моими глазами, давались мне чувством, отзываясь в нутре, а для меня самого всё это приходилось одним словом: некромантия.

«Почему ты называешь некромантию тьмой?», — ворвавшись в его речь настолько грубым образом, почти не слушая, явно прерывая весь ход его мыслей своим вопросом.

«Некромантия – искусство зла, причиняющее увечье как тому, кто её использует, так и тем, кого она окружает», — терпеливо, слегка понижая интонацию, он начал пояснение.

И лишь только он на секунду остановился, как я вновь начал говорить, без умолки, словно бы выливая душу.

«Пусть я и не могу назвать никого, кто мог бы подтвердить мои слова, но я уверен, что некромантия – ничто иное, как возможность, которой пользуется каждый по разному; наука, которая изучает саму природу жизненной энергии, её возможности, и способы изменения. Быть может, эта стезя и покрыта тьмой, но лишь оттого, что за её гранью находиться нечто неизведанное, и невозможное для понимания. Почему же среди тех, кто благословляет благодетель, эта наука предстаёт в форме извращённой магии, не способной ни на что большее, чем поднятия груды мертвецов? Из всех возможных искусств, некромантия – то, что больше всех позволяет ощутить и понять ваши столпы в той мере, какими их видели люди с по-настоящему чистыми сердцами. Если это помогает людям, способствует их счастью и воцарению справедливости, то пусть, каким бы тёмным это искусство не было, оно служит человечеству – таким я вижу свет, что несёт твоя религия: ослепительно-чистый, наполненный разумом, и, всё же, восхваляющий те же благодетели. Я покажу тебе, какой свет способна привнести эта наука!»

В моих мыслях я, словно бы сложив все части мозаики, вновь стоял перед дверью, ощущая, как в моих руках крепко сжат ключ. Стягивая заржавевшие и поломанные цепи, что закрывали мне проход, я открываю дверь, с диким восторгом ожидая момента, когда мне предстанет то, что было по ту сторону, но лишь дверь слегка приоткрылась, лишь скрип ржавых петель пронёсся мимо моих ушей, как мне предстала бездна: абсолютная пустота и тьма, которая в мгновенье заполонила всё пространство, вблизи меня, окутывая меня, и погружая куда-то вглубь.

Редкие образы ледяных земель проскакивали передо мной – таинственные сущности, бесплотные, но ощутимые, могущественные и устрашающие, обращались ко мне: их голоса, что отзывались сотней других, вселяли ужас, который я мог почувствовать даже сквозь завесу тьмы, их облик – нечто неестественное – насмешка над природой живого существа. Словно бы передавая мне свои воспоминания – я вижу многочисленные разрушения, принесённые на эту землю; вижу, как предо мной простилаются поля, усыпанные трупами, на которых орудуют ранее увиденные мною твари, пожирающие мясо свои врагов и соратников. Я ощутил, как какую-то часть меня вырвали – нечто глубокое и потаённое от лика всего: я ощутил, как одна из этих сущностей протянула свою еле видимую руку к моему телу, нагло цепляясь за то, чем должна быть моя душа, медленно раскалывая её и вытаскивая наружу. Ощутив, как нечто важное покидает моё тело – я оказался в самой пучине, где тьма была непроглядна, после чего погрузился в сон, длинною в вечность, дожидаясь зова.

Очнувшись от своих видений, я нашёл себя посреди поля, усыпанного пшеницей. Моя душа, как рожь под напором ветра – рассыпается, и улетает в самые далёкие уголки мира, постепенно забываясь, оставаясь незримой, и превращаясь в пепел. Тот небольшой осколок, коим я являюсь – всего лишь тень Меня, что был когда-то – оглядываясь на своё туманное прошлое, я чувствую нечто великое, так же забытое и, скорее всего, более не принадлежащее миру живых и мёртвых. Я чувствую, как нить моей жизни была разъединена на множество других, куда более маленьких, и куда более незаметных ниток – исчезая, они заберут с собой и те немногие знания, что мне удалось вспомнить и сохранить, и, постепенно, вместе с ними исчезну и я, но пока есть возможность – я буду пытаться вновь соединить их, сшить их в единое полотно, вернув себе то, что делало меня человеком.

«Соединять всё воедино – таково… искусство некромантии», — эхом проносилось в моих мыслях.

Дополнительно:
Высокая требовательность.

Вердикт:
Одобрено
Комментарий:

Противоречивое, многослойное, концептуальное - так я могу вкратце описать ваше творчество. Оно проверялось по Высокой требовательности и стало первым действительно интересным к прочтению.

Квента воспринимается как путешествие. Вся она, по сути, описывает скитания главного героя по неизвестным землям. В ней, словно намеренно отсутствуют какие-либо упоминания мест и дат. Это позволяет нам не акцентировать внимание на истории, но акцентировать его на происходящем с главным героем. Почти до самого конца мы не знаем его имени, но вопрос лишь в том - нужно ли нам его знать?

История начинается не сначала. В процессе чтения я пришел к пониманию, что скитания героя - цикличны, словно эхо. Вся суть этого движения - поиск на ответ о том, что есть некромантия и что есть все те облики, что он видит. Несмотря на множество подсказок, предложенную помощь, главный герой не принимает ее и пытается понять суть самостоятельно.

«Почему ты называешь некромантию тьмой?»

Эта реплика задает настрой главного героя по отношению к некромантии и, в сути своей, является разгадкой всего творчества. Герой не воспринимает некромантию как нечто злое, от этого можно начинать разбор. Картина у меня собралась, я ее подрезюмирую.

1) Эпизод с холодными землями и пропастью - центральная ось повествования.

Место, к которому главный герой всегда возвращается. Он стоит у этой бездны и может видеть/слышать тех, кто внизу. Сам он остается сверху, но его тень толкает его вниз. Это важно, потому что в дальнейшем мы видим, как уже тень, что стала самим героем (Первым лицом повествования) вновь смотрит вниз и видит в Бездне себя. Себя озлобленного, мертвого, желающего утащить стоящего наверху за собой. Но в чем смысл того, чтобы "умертвлять" себя. Находящиеся внизу, очевидно, мертвы. Находящийся сверху - живой, но каждый раз оказываясь там он падает по тем или иным причинам. Главный герой понимает свой исход, он чувствует страх и предвкушение, но все-равно создает нить жизни и выпускает мертвых из абсолютной тьмы. Тьмы не той, что бездна, а той - что пустота. Отсутствие жизни как таковой. Такой термин слегка вводит в заблуждение, которое снимается только под конец прочтения. В чем суть цикличности? В поиске ответа на вопрос, правильно ли это? Сомнения каждый раз давят главного героя, но он все же идет на этот шаг, но зачем? Узнаем далее

2) Эпизод с лабиринтами монастыря, черным залом, что пульсирует, книга

Очевидно они сводятся к одному. В тексте есть подсказка насчет пульсации. В обоих случаях фигурирует книга, но если в черном зале она поглощает главного героя, то в монастыре - нет. Книга, в последствии, читаемая главному герою монахом повествует о добродетели. В книге в черном зале герой не видит ничего - пустоту, которая выражает собой смерть. Книга в монастыре ему неподвластна, потому что разум его был поглощен в эпизоде с книгой из плоти. Плоть - гнилая и зловонная, здесь олицетворяет воскрешенных, а поглощение - становление некромантом. Каменный черный зал из начала истории и есть монастырь, сожженный мертвецами. Книга, что говорила о добродетелях в следующем эпизоде, сейчас была о смерти. Я все еще не уверен, что не упустил никаких моментов, но объем текста не позволяет держать все в голове. Таким образом, мы видим земли, в которых живет главный герой. Один и тот же монастырь, в котором он служил поначалу живым, а после, направившись искать "свой путь", вернулся туда только после сожжения, находя некромантию как панацею от груза увиденных трупов.

3) Эпизоды с войны, вид смертей и помогающих

Еще одна подсказка к происходящему - эпизоды с воспоминаниями главного героя из прошлой жизни. Когда на улице солнце, поле пшена, город, который вот вот подвергнется нападению - мы видим героя прошлого. Он не понимает, что говорит ему монах, потому что происходящее - блики, воспоминания, эхо прошлых событий, которые он пытается восстановить, а ключ от двери - связующее действие, которое позволяет ему собрать мозаику воедино. Итак главный герой в смятении, его находит монах и отводит в лагерь. ГГ становится послушником. Он падает на кровать от усталости и здесь воспоминания смешиваются. Когда монах читает книгу, главный герой - не тот, что в воспоминании, а тот, от чьего лица ведется повествование, начинает вспоминать прошлого себя. Жреца, вероятно. Добродетели - Свет. После на город нападают, и мы вновь видим картину - солдат, который тянется к главному герою с надежной - подтверждение номер один, второе воспоминание от третьего лица - медики пытаются вылечить огромное количество умирающих солдат. Сопоставив эту информацию я пришел к выводу, что главный герой был послушником Света, участвовал в той самой бойне с мертвецами и выжил, но добродетелей после он стал трактовать по своему. Он нашел в некромантии не тьму, а способ решения, способ помочь всей той толпе в бездне вновь ожить. Именно поэтому он приходит к пропасти и, несмотря не на что, спускает им нити жизни.

Мне пришлось прочитать квенту два раза. Пробежать глазами, а после внимательно, под запись. Она великолепна своими метафорами и подачей. Да, есть вода. Да, есть откровенно лишние абзацы, но они никак не мешают восприятию. Этот рассказ о том, как та или иная личность в разных обстоятельствах могут трактовать добро и зло, тьму и свет. Этот рассказ о том, как воистину сильная личность добивается результата несмотря на средства, в качестве которых выступает она сама. Мне хочется сказать автору спасибо за столь качественное творчество, мне было действительно приятно его читать. Квента получает статус Одобрено. К выдаче персонажу "Эхо" - +15 уровней. Если где-то я оказался не точен, буду рад обсудить с вами это творчество.

Контакт - rolevik dima#4300

Приятной игры!

Проверил(а):
rolevik dima
Уровни выданы:
Да
09:13
09:35
331
Нет комментариев. Ваш будет первым!