Игровое имя:
Шмидт


В один из хмурых вечеров, когда дождь стремительным потоком заполняет улицы столицы, в ставке стражи сидел дежурный офицер, рыцарь Шмидт. Он попивал кофе и рассматривал «Страж Порядка», с улыбкой читая пропагандистские статьи и всевозможные сводки.
«Командор Хартман. Ветеран Орочьей компании, верный рыцарь Его Величества. С почестями уходит на пенсию».
Шмидт вздрогнул. Его лицо стало хмурым и задумчивым. Рыцарю пришлось вспомнить о своем прошлом.



Грязевой курорт Боралуса


Солнце припекало с невыносимой тягой, отдавая своим лучам исключительное право на создание пылающих миражей – я стоял посреди душного поля, усеянного высокими подсолнухами, не в силах сдвинуться с места. Налитые черными семенами, они косились к земле в молчаливом желании передать свои жизни этой земле – родному краю, где каждому предстоит остаться навсегда.
Сержант небрежно сорвал один из цветков. Посыпались листья – где-то вдалеке гоготали соседские гуси. Он жадно поедал плоды труда моего отца, стараясь не замечать ни меня, ни моей фермы, стоявшей через дорогу. Для меня это стало оскорбительным, но я молчал. Мне было страшно.
— Господин Шмидт, вы должны понять, что корона нуждается в рекрутах. У вас есть еще и младший сын, так что мы имеем полное право забрать старшего на службу. Или вы хотите, чтобы я доложил старосте о вашем неподчинении? Как давно вам выдали это поле?
— Сэр, я ни о чем таком не думал! Свет храни вас, я с радостью отдам своего сына, чтобы там из него сделали мужчину! Конечно! – старый Леопольд бился в поклонах; серые глаза испещряли страхом.
— Вот и хорошо, господин Шмидт. А по пути в столицу мы заедем к старосте и скажем, что как семье агента короны, вам положены льготы на аренду земли.
— Спасибо, рыцарь-лейтенант. Вы очень сильно выручаете нас.
Я сглотнул подошедший к горлу ком. Дряхлая калитка открылась, и вместе с ней посыпались голоса. Мой отец, старина Леопольд, был весьма добрый и светобоязливый человек, нуждавшийся в совете и похвале. Его выцвелая от солнца шляпа, по-быстрому сплетенная позапрошлым летом, как всегда грузно висела на мелкой голове, так что казалось, что была она пошита не для человека – но явно одного из троллей, о которых нам так часто рассказывали сказки. Признаться, в этот момент он показался мне одним из них: вместо морщин на вспотевшем и загорелом лице я видел зеленую плесень и огромные клыки, созданные для воровства людских детей. Но мой отец в обличии тролля все равно не походил на ужасного зверя, стоящего по левую руку – рыцарь-лейтенант Хартман представлялся мне грозным гризли, сошедшим с гор Каз-Модана, чтобы своей внутренней силой разрушить мой неокрепший разум. Он был низким ростом и широкий плечами; его хмурые почти сросшиеся брови черного цвета никогда не отдыхали – он вечно был чем-то недоволен, и злые зеленые глаза только подтверждали его твердое намерение. Об этом мне еще предстоит узнать слишком многое.
— Ну что, Феликс, готов стать воином Его Величества? – Хартман, скрипя доспехами, оказался подле меня.
— Да, сэр, всегда готов. – мой юношеский голос в этот момент потерял любые зачатки мужества.
— Ну ничего, каждый через это проходил. Меня вообще в шестнадцать забрали, а тебе сколько?
— Восемнадцать, сэр. Два месяца назад как стукнуло.
— Здоровый бык! Нечего харчи отцовские проедать, будешь на казенное. – Хартман улыбнулся.
Но эта улыбка была двусмысленной, как и все его слова. Он не был до конца искренним, и всегда позволял себе лукавить.
Мой отец стоял сзади. Он виновато глядел на меня, и глаза его в этот момент говорили мне: «Прости, я ничего не мог сделать». На меня нагрянула волна тоски, а в горле стало першить – что же, это конец?
— Столицу увидишь, парень. Небось никогда бы и не поехал в Штормград, в град наш стольный. А стены там белее неба! Это место для элиты, Феликс. В люди выбьешься!
Хартман схватил меня за плечо. Медвежья хватка железной перчатки вернула меня из мира несбывшихся мечтаний, и тут же я заметил сержанта, бесцеремонно собиравшего в свой вещь-мешок подсолнухи с моего поля.
— Сэр, а что он делает? Какого хрена он собирает мои подсолнухи?
Хартман бросил удивленный взгляд на сержанта. Тот в свою очередь пожал плечами и взялся завязывать мешок. В понимании сержанта все было просто: «дают – бери, бьют – беги».
— Ладно, прощайся с отцом. Мы будем ждать тебя вон возле того дуба, — Хартман указал пальцем на север, где среди лугов красовался одинокий страж степей, — не опаздывай.
Я проводил военных недобрым взглядом. Отец уже вынес сумку с моими вещами, и я был ужасно зол. Моя родная ферма, построенная еще нашим дедом, выдержала десятки наводнений и даже пару пожаров – ничто не могло взять древний фундамент и крепкий сруб. Эта ферма преодолела бы и удары стражи, ведь ей не взять приступом мой дом – это настоящая крепость.
Но все произошло совсем не так, как я представлял. Меня просто выселили.
— Батя, — начал я, смотря не в глаза – но на соломенную крышу, – почему ты отдаешь меня этим людям? Разве я плохо помогал тебе?
— Понимаешь, кроме тебя у меня еще есть Джонни и твоя маленькая сестра, Элизабет. Им нужно есть, а нас кормит поле. Они отобрали бы поле, если я не отдам тебя…
Я сжал кулаки. Мои глаза налились злобой; я весь раскраснелся. Молчаливый гнев вырывался из глубин юношеской мечты, испытавшей предательство. Все мое естество противилось тому, куда я отправляюсь – но пути назад уже не было. Иногда я бросал растерянный взгляд во двор, где носились куры и по-хозяйски ходил мой пес. Больше их не будет. Больше не будет моего младшего брата, а ведь я так любил ловить его и до слез чесать его волосы; я наслаждался свободными минутами под прохладным ветерком в поле, когда моя вспотевшая грудь сотрясалась от бушующих порывов воли. Но теперь меня здесь не будет. Луноречье будет позади.
— Как ты мог, батя? Зачем тебе поле! Я бы тебе заработал на три поля! Не отдавай меня, я прошу!
Старик Леопольд отрицательно покачал головой. Морщины на щеках заискрились стыдом. Он поднял костлявую руку, пытаясь обнять меня.
— Пора идти, иди сюда. Давай обнимемся, Феликс. Пора в путь.
Я не мог сопротивляться. Я крепко прижимал отца к себе, и не хотел уходить из дома. Страх затмил мой разум, и в ненависти к отцу я находил любовь – и растворялся в чувствах. Горячие слезы потекли по моим щекам, и мы оба это поняли. Старик Леопольд отпустил меня:
— Ну-ну, Феликс. Слезы не помогут. Будь… сильным. Не давай им там на себе ездить. Дерись, если нужно. Через два месяца будет большая ярмарка в Златоземье. Я попытаюсь заехать и в столицу.
— Зачем ты это делаешь? Ты даже не спрашивал у матушки. Когда она узнает, что будет?
— Поплачет и переживет. Бабам надо терпеть, без этого у них жизнь не такая, не сладкая. А ты не ной, Феликс. Ты же будешь воином.
В этот момент я опьянел; немедленно схватив мешок, я закинул его за спину и быстро пошагал прочь, гневно ступая по щебенке. Не в моих силах было поворачиваться и говорить с отцом – не в моем духе было следить за отдаляющимися дымоходами родного городишка: мне хотелось сжечь все мосты и забыть о той несправедливости, которая вынудила меня уйти из дома.
«Я не военный. Я не хочу быть военным. Я фермер, я хочу копать и сеять… я хочу косить, а не ходить в начищенных железках. Почему он так поступил со мной? Что я сделал ему, чем не угодил? Я не хочу идти в рекруты. Мне это не нужно. Пусть воюют другие. Ну что за бред?»
Горькие слезы падали на землю, скрываясь за вечной пылью Западного Края. Грязные ботинки и залатанные штаны – отец специально отправил меня в рабочем, чтобы самое лучше осталось младшему брату.
«Да, мы не самые богатые, — сказал я сам себе, — но я сделал все, чтобы мы не голодали. Я работал с двенадцати лет, я вставал в пять утра и ложился в десять вечера, я был для отца первым помощником. Что он сделал? Зачем?»
Но моему виду предстал тот самый дуб – с самого раннего детства я прятался под его мощной кроной, считая одинокого защитники степи инородцем, попавшим сюда со шквальным ветром или от каравана алчного торговца много лет назад. Во времена летней грозы я часто клал свою руку на корень, прячась за листвой, и говорил ему: «Как же ты далеко от своего дома? Что ты здесь забыл, почему вырос именно здесь, глупый? Лес не здесь – он за рекой, в сотне верст отсюда. Что ты забыл здесь, элвиннский дуб?»
Под дубом стоял рыцарь-лейтенант Хартман и сержант. Они лениво курили папиросы, бросая затушенные окурки под дерево. Кажется, они откровенно скучали, дожидаясь, пока я приду к дубу. Действительно, для них я лишь один из сотен, и моя жизнь – типична и совершенно не важна. Они не знают ни о дубе, ни о поле. Они не растили подсолнухи, которые резво собирали, и не следили за тем, как сильно я врос в это место. Они пришли, словно сезонные жнецы, и срезали меня – прямиком в их сноп.
— Попрощался с отцом? – небрежно выдал рыцарь, затоптав папиросу латным сапогом, — Пора в путь. Надо зайти еще к Николсону и Джонсонам.
— Хорошо, сэр. – ответил я с привычной опаской. Мне было противно говорить с этим человеком.
— Не «хорошо», сэр, а – так точно, господин рыцарь-лейтенант, — поправил меня сержант.
Со смещенным из-за перелома носом, этот парень выглядел как настоящий интеллектуал – пустые карие глаза и слегка приоткрытый рот, заключавшийся в неправильном прикусе, выделяли его как настоящего солдата и защитника Родины, достойного своего звания. Но высокий рост и общая натренированность тела нивелировали те немногие недостатки внешности, чтобы сказать о сержанте, что он человек своего времени и общества.
— Так точно, сэр господин рыцарь-лейтенант.
— Я тебя скоро хреначить начну, рэкрут. – ответил тот со странным акцентом.
Я замолчал. Сжав мешок, я шагал вперед, меряя взглядом то Хартмана, то сержанта, не понимая, что меня ожидает. Военные же держались довольно фривольно, чувствуя свою власть и неприкосновенность в этом месте. На десять верст вокруг – лишь одни испуганные фермеры, и ни одного достойного солдата.
— Рассказывай. – вдруг прервал общую тишину Хартман. Он держал левую руку на ножнах.
— Что рассказывать, господин сэр рыцарь-лейтенант? – спросил я у того испуганным тоном.
— Рассказывай, не мямли. Что угодно, рекрут.
— Ну-у… я на ферме вырос. Живу тут, сэр господин рыцарь-лейтенант.
— Кто тебя так учил говорить, рекрут? Хватит. Просто говори: «господин рыцарь-лейтенант».
Сержант засмеялся. Он лузгал семечки, не гнушаясь выбрасывать не подходившие по форме или размеру. Иногда он бросал на меня высокомерный взгляд, и приоткрытая нижняя челюсть казалась мне самым настоящим уродством.
— Я понял, господин-рыцарь лейтенант. Я вырос на ферме у отца, знаю, как крыть кровлю, умею работать на поле, по хозяйству.
— Работать умеешь значит? Ну тогда будешь в рабочей команде. У нас есть много столичных, они тяжелее своего члена ничего в жизни не поднимали.
Хартман одобрительно покивал. Он позволил себе ухмыльнуться, и продолжил с прежней хмуростью свою речь:
— Ты увидишь, что есть бамбуки, которые прослужив больше двух лет, ничем не отличаются от тебя. Неисправимые люди – таких только драть и драть.
— А сколько мне служить?
Сержант выплюнул очередную семечку, смерив меня злобным взглядом.
— Рэкрут, не задавай глупых вопросов и не лезь по мелочам к рыцарю-лейтенанту. Служить будешь три года. Потом вернешься на свою зачуханную ферму и будешь дальше пасти коров.
— У меня на зачуханная ферма, — я сжал кулаки, — Ты вообще кто такой, чтобы говорить так о моем доме?
— Господин рыцарь-лейт… — сержант проглотил конец фразы. – Кулачки-то сжимает рэкрут! Небось по роже дать хочет.
Все дружно посмеялись. Смех этот был гулким и слишком простым; в нем прослеживался общий регресс и отсутствие всякой этики – в таких местах о человечности быстро забывали.
Мы шли по насыпной щебени, поглядывая на одинокие фермы, стоявшие на нашем пути. Я устал идти, и в те недолгие остановки возле очередной фермы, когда мы забирали рекрутов – таких же как я неудачников, родители которых отдавали юношей на службу короне вопреки их воли. Я садился на пожелтевшую траву, выгоревшую под нещадным степным солнцем, и молчал. Мое молчание сопровождалось тяжелыми мыслями о доме, и я не имел права забывать о ферме, о дряхлой скрипящей калитке и носящихся туда-сюда курах; не в праве забывать и о собаке, бережливо охранявшей наше хозяйство. О матери, терпеливо сидящей с прядильней у окна, об отце, мастерящем свою телегу для выезда на ярмарку – и о младшем брате, которому теперь предстоит заменить меня в поле. Тоска по дому убивала всякое хорошее предчувствие, заставляя думать о том, что потерял – но не что получил. Наконец я услышал крик сержанта. Наш отряд выступал в столицу.
— По три ставай! – кричал сержант, вгрызаясь кривыми зубами в яблоко.
Рекруты кое-как сформировали колонну по три; в их действиях виднелся страх и непонимание. Последние ряды никак не могли встать – молодые люди спорили, кто обязан встать вперед, а кому достанется место в конце строя. Их речь сопровождалась руганью и полнейшей грязью; сержант заметил это.
— Кому я нахер сказал: «ПО ТРИ!»? Не тупите, рэкруты.
Сержант бросил огрызок в одного из парней. Яблоко угодило прямиком в голову, и тот замолчал, перестав возмущаться. Ему пришлось встать сзади, пропуская более низкого рекрута. Нехотя, через шорохи и тихие перешептывания, строй был бегло оформлен.
— Дистанция – вытянутая рука, положенная на руку товарища. – сержант хрипло кричал, то и дело срываясь и замолкая, чтобы восстановить голос. – Шагом! Марш!
Толпа пошла следом за сержантом, пытаясь сохранить прежнее положение и не допустить разрыва в строю, однако, им это не удалось. Вскоре люди перешли на вольное хождение, не в состоянии собраться в организованный строй. Тогда все услышали крики сержанта.
— Я сказал положить руку на плечо, а не член, рэкруты. Кому было сказано, мать вашу?!
Один из молодых людей оказался слишком близко к товарищу, отчего возникла весьма неловкая ситуация. Сержант поспешил этим воспользоваться. Этот парень стоял слева от меня, так что мне пришлось воочию наблюдать за цирком, творящимся вокруг меня.
— Ты может его хочешь в задницу вжарить? Давай, еще ближе, мать твою. Давай, — сержант схватил парня за руку и двигал в сторону товарища, — штаны снимай! И жарь его.
Я устало вздохнул. Перед глазами проносились сотни облаков, и я старался не смотреть и не слушать, как сержант придирается к каждому из призывников. Для меня это казалось чем-то диким и совершенно неправильным, ведь каждый из нас воспитан личностью, каждому из нас следует уважать себя и других – этому нас учит Свет. Но не армия.
Наш отряд медленно плелся в столицу, пытаясь понять, чего от нас хочет руководство. Ведь мы были простые парни, знавшие, что такое плуг и соха, когда садить и во сколько вставать, чтобы покормить скотину – но счет «на три» и строевой шаг ни в коем случае не входил в нашу скудную область познания, и от этого нам пришлось много страдать в силу того, что от нас требовалось невозможное.
Проходя гарнизон у Западного Ручья, рыцарь-лейтенант Хартман весьма нервничал, бросая на нас косые взгляды. Сержант же, чувствуя, что здесь он может раскрыть свои таланты в полной мере, решил укрепить дисциплину в сформированном взводе путем общения с личным составом.
— Вот я одного не пойму. Нахер ты лыбишься, придурок? – сержант схватил за ухо парня в третьей шеренге.
— Ай, господин сержант! Больно, чес-с слово! – тот все-таки не переставал веселиться.
— Я тебя спрашиваю, собака, что веселого? Ты не в цирке, мать твою.
Сержант шел рядом со строем, донимая левофлангового. Но парень с жгуче-черными волосами и совсем юной бородкой, недавно оперившейся от состояния пуха, все еще не мог успокоиться и по ошибке своей считал, что все вокруг – товарищи.
Сержант вытащил улыбавшегося рекрута за ухо и дал мощнейшего пинка под зад, сплевывая прямо на тракт:
— Вокруг строя, БЕГОМ! Я тебе покажу, что такое разлагать дисциплину. Запах…
Парень испуганно огляделся. Но в ответ сержант побежал в его сторону, и рекрут что было силы рванул, чтобы начать описывать круги вокруг идущего строя. Казалось, он ощущал себя разбитым, а глаза его искрились от весьма сильного разочарования, связанного с иллюзией армейского товарищества.
— Называется это, господа рэкруты, орбитальная магия. Есть магия темная, орочья. Есть тайная. Есть магия Света. Но это, господа рэкруты, магия особого толкования, в которой скрыта иная, армейская философия. Вы будете учиться этой магии, нах, и через три года выйдете с дипломом лучшей армейской магической академии – с грамотой об успешном прохождении рекрутской службы.
Сержант вновь одарил непонравившегося рекрута пинком; но в этот раз безобразное лицо озарилось ухмылкой – сержант сверхрекрутской службы знал, как навести порядок.
Я же держался стороной от различного рода конфликтов, в моем понимании все происходящее было чем-то сюрреалистическим, не заслуживающим никакого должного влияния на мою психику – я абстрагировался от внешнего мира, чтобы вновь тосковать по дому. Да, я не мог понять отца – мне было жаль мать, которая не попрощалась с сыном. В этих мыслях я потерялся на длительное время, пока меня не оглушил окрик лейтенанта Хартмана.
— В одну шеренгу ставай!
— В одну, мать вашу, шеренгу! По ранжиру, — сержант принялся раздавать подзатыльники, — Что это такое, РЭКРУТ?! Не знаешь, что такое ранжир? У кого член длиннее – стоит правее.
Неожиданно из строя вышел один из рекрутов, гулко смеясь. Он отпихивал других товарищей, желая встать как можно правее.
— Пропустите!
Я смотрел на подобного рода юмор, словно бы он был для меня низок, словно бы я походил из другого народа, из иного морального качества – мне было противно. Мое сердце сжималось от тяжести, которую вскоре наложит на меня стража.
— Значит так, рекруты. – Хартман прорезал медвежьим рыком округу, чтобы все окружающие умолкли, — Рад приветствовать вас у стен учебной части стражи Штормграда, где вам придется пройти курс молодого бойца.
Я взглянул за спину Хартмана, чтобы удостовериться в его словах. Вокруг части был выстроен высокий деревянный забор, а за ним тут и там по периметру расположились вышки, на которых были выставлены часовые. Мне даже показалось, будто бы один из них спит стоя – но это было бы невозможным в силу надобности человека к лежачему сну. Забор этот был новым, ведь срубу от силы пару лет – Штормградское королевство только начинало восстановление после ужасов двух Орочьих войн, и теперь уж тут и там, словно грибы после дождя, возникали воинские части и восстанавливались мелкие городишки, сожженные дикой Ордой.
После небольшой паузы Хартман продолжил свою речь:
«Вам предстоит познать все тяготы и лишения воинской службы, чтобы стать настоящими мужчинами. Будет тяжело без дома, без матери, без любимой девушки. Но я предупреждаю сразу: ни в коем случае не пытайтесь бежать. Вас все равно найдут и вернут. Теперь вы – военнослужащие Штормградской короны, вы – лучшее, что нам удалось найти для летнего набора. Вы – элита, которую мы подготовим к службе. Подготовим так, как дровосек готовит сосну к доскам, так, как швец шьет свое платье или плотник мастерит инструмент – так и мы научим вас всему, что знаем, чтобы подготовить к службе во имя нашей великой Короны.
Каждый из вас пока не знает, что его ждет за этими стенами – я не буду вас обманывать. Здесь будет тяжко. Но вы все, — тот махнул рукой, — будете гордиться тем, что прошли мое обучение. Я, рыцарь-лейтенант Сержио Хартман, буду вашим командиром взвода. Можете подходить ко мне по любым вопросам. Но помните. Я ненавижу, когда мне врут. Я, сука, все равно узнаю правду. Если нашкодили – лучше идите сразу ко мне, даже не к сержанту, я вам помогу. А теперь… Добро пожаловать на грязевой курорт Боралуса!»



Специалист


— Давай, нах, полез! – сержант пихал меня, однако, из-за огромного вещь-мешка за спиной, мои движения были весьма стеснены и в этом обстоятельстве я мог лишь судорожно заталкивать самого себя в тренировочный лаз.
— Не могу, господин сержант!
— Можешь все, не хочешь. – тот резко пнул меня вперед, и, ощущая жжение в области задницы, я упал прямиком в темноту.
Приторно теплая земля отдавала мне весь свой жар; но в знойный летний день я был не только не рад данной помощи, но и наоборот – я проклинал все что угодно, лишь бы небеса даровали хоть каплю спасительного дождя. Но в данный момент я даже и не думал – тяжело дыша и накидывая на лицо комья грязи, я то и дело с невероятной радостью рвал зубами пыль; я полз по узкому туннелю, некогда представлявшему собой каменный сток, зарытый на глубине пары метров в целях тренировки личного состава. С каждым мгновением, с любым усилием, с жадностью двигая локтями и коленями, чтобы ползти как можно быстрее и не отстать от товарищей, я двигался все дальше – пока не увидел ослепительный белый свет.
— Рэкрут, какого хера так долго? Ты уже два раза тут был, и до сих пор не понял, мать твою?!
Сержант ждал меня на выходе. Он зажал кожаным сапогом мою руку, но я мог только неловко отнекиваться и скрывать боль, не успев подняться с земли.
— А-а-а, никак нет, сэр! Просто нога болит, честное слово…
— Нога болит? Ну пошли отведу в санчасть.
— Так точно!
— Но если наврал – будешь очки драить. Понял, нах?
— Не болит нога, господин сержант! Лучше стало!
Я кое-как убрал руку из-под сапога сержанта и встал сначала на одно колено, изрядно выпачкав его об чью-то рвоту, а после зафиксировал ступней землю – я взлетел на ноги, и, несмотря на ноющую спину и полный комплект экипировки, включавший в себя арбалет, который мне пришлось держать на ремне, я побежал к следующему элементу полосы препятствий.
— Быстрее! Девки быстрее тебя бегают, урод деревенский!
Я сжал кулаки, но проглотил очередную обиду, чтобы запрыгнуть прямиком на первое дубовое бревно, являвшееся частью разрушенного моста. К сожалению, с первого раза мне это не удалось – почувствовав боль в животе от арбалета, приклад которого впился в мой бок, я упал на задницу.
— Не могу, господин сержант! – запыхавшись, я попытался встать. Голова ужасно болела.
Сержант воспользовался непродолжительной недееспособностью, чтобы нанести подлый пинок по заднице – в очередной раз, естественно, чтобы вдохновить личный состав. От столь доброжелательного элемента воспитания я был вынужден подняться и вновь попытаться залезть на бревно, чтобы теперь перелезть его и прыгнуть на следующий – во мне проснулся древний воин империи Аратора, не желавший драить очки после отбоя. В этом стремлении каждый из солдат Его Величества преодолевал препятствия на пути к мужественности и отваге – в этом и заключался жизненный урок.
— Теперь, нах, полезли вброд! – сержант влез на небольшой плот, держа руки на портупее.
Однако, нашему отделению предстояло совсем иное – мы оказались перед болотом, отделявшим нас от противоположного берега; там уже ожидали новые инструкторы, чтобы посвятить в следующее дело. Однако, чтобы оказаться на той половине, было необходимо влезть в тину.
— Ну поехали, парни. Я дома и не в таком дерьме колупался, — мой товарищ влез первым, морщась от вони.
— А-а-гр-х-х, сука! Почему мой батя не заплатил за меня выкуп?! – только и крикнул парень из столицы, попавший не в то место.
Шлепая сапогами, мы медленно вошли по пояс в воду – арбалеты пришлось поднять над головой, чтобы не потерять военное имущество в густой тине. Однако, сержант плыл рядом с нами – иногда он бил дубчиком по моим рукам, чтобы я держал оружие выше, а после вновь отплывал, следя на плоту за нашим доблестным воспитанием. Я вмиг почувствовал, как мой вещь-мешок наполнился водой, а вместе с тем котелок и лопатка тянули меня вниз, однако, я тяжко дышал и сквозь слезы лез вперед, не давая товарищам ни единой мысли насчет моей слабости. Я должен был это пережить.
— Работаем, рэкруты! Вам еще много работать, много.
— Так работаем, г-дин сержант!
— Плохо работаете, по пояс мокрые только. Нырнули все, нах! С головой!
С недоумением я таращился на плот, однако, после громкого крика мне пришлось подчиниться. Медленно опускаясь под цветущую воду, я окунулся в лучший грязевой источник Штормграда, чтобы ощутить на себе все целебные свойства данного болотца.
— А-а-а-а, дерьмо! – один из моих товарищей сразу же поднял голову. Это было его ошибкой.
Сержант ударил дубчиком по голове, и тот вновь свалился в воду. Наконец, инструктор закричал:
— Вынырнуть!
Смешав слезы с болотной жижей, я вынырнул из мутной воды, чтобы тяжело дышать и отхаркивать водоросли. Моя форма в этот момент напоминала лесной камуфляж новейшей раскраски – слишком много кувшинок и травы покоились на плечах, заменяя погоны природными знаками различия.
— Последний участок, нах!
— Господин сержант, я сейчас упаду, голова кружится! – парень, которого огрели дубчиком, держался за плечо товарища.
Я заметил кровь на его голове.
— Нормально делай – нормально будет! Вперед, дойдешь до конца – посмотрим.
Наконец, мы вылезли на берег. Я сбросил с плеч вещь-мешок, чтобы раскрыть его и вылить всю воду – казалось, будто бы я нес не менее двадцати литров болотной тины. Следом я услышал мутную команду, и не совсем поняв ее смысла из-за настукивающего спазма в голове, мне пришлось остаться стоять с довольно глупым видом.
— Фух, ну и хренотень. Как думаете, норматив сдали?
— Сдали, Фрэнк, а что там сдавать? Как два пальца об асфальт. – столичный махнул рукой, упав на землю.
— Когда нам дадут увольнительную на сутки, я точно нажрусь до беспамятства в Златоземье.
А я все так же стоял, не понимая, почему все сели. Наконец, кто-то из моих сослуживцев крикнул:
— Феликс, ты чего? «Садись» команда была.
— Да? Ну… — я нехотя увалился на землю. Однако, в этот же момент, почувствовал сильнейшую судорогу и кое-как попытался отвести непослушную ногу.
— А потом тебя будет Хартман искать по всему городу. И вместо службы в столице отправят тебя в Дозор. Я думаю, в Дозор ты не особо хочешь.
Все разом засмеялись. Но я не смеялся, потому что не мог остановить болезненные ощущения в ноге – все мышцы ломило, и в этом ужасном потоке бессилия мне пришлось встать.
— Чтобы я там через сутки в патруль ходил со всей этой херотой, кольчугой? Да я умру нахер не от живых трупов, а от их сбруи проклятой. У меня кузена туда отправили.
— И что он?
— Да как вернулся, спился. Говорит, что не жизнь это… Сумеречный лес.
— Феликс, ты чего туда-сюда носишься? Опиум любишь, дядь?
— Да иди нахер, — я ответил достаточно злобно, а после пошел к сержанту.
Мы сделали привал на широкой поляне, окруженной вишняком и яблонями так, что поле перед нами было практически незаметным, как, впрочем, и наше местоположение. Мне это место показалось отличным для полигона и полевых учений, однако, многое из моих представлений об армии не оправдало юношеских надежд. Прекрасная природа, запахи полевых трав, красавиц Штормградского королевства, манили своей простотой и недостижимой свободой, позабытой во времена службы и строжайшей дисциплины; каждый из солдат хотел в этот момент оказаться вольным соколом, плывущим меж облаков – или злым волком, ищущим свою добычу среди лесов, но никак не собственностью Вооруженных Сил.
— Нога болит, господин сержант. Судороги хватают, не могу ходить, — прихрамывая, я скорчил полное боли и отчаянье лицо, которое только можно сделать в армейских условиях.
— Херово значит, боец?
— Херово, господин сержант.
— Ну это армия, рэкрут! Здесь всем херово!
— Но…
— Никаких «НО», шуруй в строй.
— Есть! – я отсалютовал и развернулся на месте, и с первым шагом опустил руку, сделав три строевых от начальника.
По окончанию данного предприятия нас отвели в «баню», а из «бани», покупанные и постиранные, в сменной форме (поддоспешнике) наш взвод отправили в светлицу роты для весьма важного и почти сакрального занятия – чистки оружия. В понимании армейских командиров чистка оружия предстает полумифическим, мистическим занятием, на котором боец запоминает основные постулаты службы, начинает понимать, что от него требуют и зачем. Командиры же в это время проверяют дисциплину и дают первые наставления, предоставляют сержантам полномочия по контролю над личным составом, и, самое главное, доказывают важность соблюдения техники безопасности для зеленых новобранцев.
— На месте. – сержант-инструктор, как всегда с полуоткрытым ртом, осмотрел взвод, выстроенный по три.
— Кто давал команду «стой»?
Командир первого отделения шагал на месте, а все остальные остановились после тяжелого дня. Казалось, они просто не могли выполнить это задание – степень усталости превышала возможные границы. Но после крика они вновь начали шагать – в ногу с командиром.
— В ногу идем! – сержант скрестил руки за спиной, — Стой! Слева по одному заходим в светлицу, садимся слева по отделениям. Занимаем парты спереди. Джексон!
— Я! – один из рекрутов, смуглый и с лоснящимися черными волосами, уроженец южных островов, принял строевое положение и посмотрел в сторону сержанта.
— В каптерку за ветошью и щетками. И каптерщика прихвати с собой, кто будет его арбалет, нах, чистить?
— Слушаюсь, господин сержант. Разрешите выполнять?
— Да. Иди.
Мы встали возле своих парт, ожидая указания. Мои ноги ужасно ныли, но, тем не менее, после «бани» судороги пропали. Находясь в сухом сменном поддоспешнике, я уже было забыл, что такое болотная тина, ведь воспоминания о холодном армейском душе согревали мое молчаливое негодование намного сильнее.
— Садись!
По этой команде все сели за парты, с особым грохотом арбалетов и стульев. Наконец, через секунду рекруты успокоились и начали перешептываться, ожидая, пока принесут инструменты для чистки.
— Видел внучку командора? – рядом со мной сидел Фрэнк, заговорив первым.
— Видел. Она в санчасти работает?
— Да, она вроде закончила трехгодичное обучение в аббатстве и теперь стала жрицей. Вот это жопа…
— Слушай, ну ты это. Скоси, заболей чем-нибудь. И на недельку в санчасть. А там, глядь, и даст.
В этот момент мне стало обидно. Обидно за то, что мне нравятся пошлые шутки. За то, что я опустился в своих глазах и оказался вплетенным в дружный армейский коллектив, где дерьмо – искусство, а приказы командиров – истина.
— Думаешь? Я боюсь, чтобы в итоге я командору не дал. Если он узнает, это ж какой скандал будет.
— Если хрен не стоит, то да. Узнает. А так, зачем молодой бабе говорить деду о том, с кем она спит?
— Ты прав, Феликс.
— Рэкрут, встать. – сержант указал на Фрэнка.
Тот послушно поднялся. Я же стал вести себя тише воды, чтобы не схлопотать нагоняй от командира.
— Рассказывай.
— Виноват, господин сержант. Что рассказывать?
— Что ты Шмидту рассказывал. Небось решаете, кто сегодня будет на пальме жахаться в задницу?
— Никак нет, господин сержант. Мы молчали.
— Молчали? Ну-ну. Садись.
— Есть. – Фрэнк с некоторой опаской сел.
— Встать. – сержант прищурился.
Фрэнк встал.
— Сесть!
— Есть!
— Встать!
— Есть!
— Сесть!
— Встать!
— Сесть!
— Встать!
Так продолжалось около двух минут, пока вспотевший Фрэнк не зацепился за табуретку и не упал на пол. В светлице стало гулко от смеха.
— Отставить смех. Рэкрут, садись. И больше не пизди без разрешения, ты понял?
— Понял, господин сержант.
— Что понял? Как дед бабку донял?
— Так точно, сэр…
Я отвел взгляд от своего товарища, облокотившись о парту, чтобы заметить вошедшего Джексона и каптерщика. Вид у последнего был особенно уставший и оскорбленный, ведь его заставили покинуть царство склада, где он являлся монархом и имел гегемонию над каждым рекрутом роты, а теперь он был вынужден прийти сюда, чтобы подобно крестьянину, заниматься чисткой арбалета.
— Джексон, раздай ветошь и щетки. Начинаем чистить.
— Есть, господин сержант.
Тот в свою очередь принялся ходить по рядам, бросая небольшие разорванные тряпки весьма скверного вида прямо на парты. Иногда туда же летели и старенькие щетки, но их количество было ограничено, и только ближайшие друзья получали таковой инструмент. Им оказался и Фрэнк, а где Фрэнк – там и я.
— Жесть какая-то, — только и выдавил я, принявшись тряпкой отдирать грязь с арбалета, — бред.
— Тихо, а то качаться будем.
— Да я и покачаюсь, мне что? Он уже надоел. Куда я попал? Я что, каторжник? Это не дисциплина, это какое-то издевательство…
— Шмидт!
— Я!
— Встать! А то давай, за стражу соточку отожмись.
— Есть! – я бросил тряпку и встал между рядами, а после опустился, принял упор лежа и на собственный счет начал исполнять приказ.
— Если голова не понимает, то поймут руки. Я прав, рэкрут? И где счет?
Сделав около десяти отжиманий, мне пришлось начать все сначала, почти шепотом сквозь тяжесть физического упражнения приговаривая: «Раз, два, три…»
— Ниже задницу опускай. А то как баба. Мы ж стражники, а не батальон благородных девиц. Ты, мать твою, элита. Выйдешь в свое село через пару лет, будешь весь в форме, в нашивках красивых. Бабы все твои будут. А пока ты тут, будь добр, учись мудрости старших.
— Двадцать семь, двадцать восемь… — я только гневно поглядывал на сапоги сержанта, не в силах о чем-либо думать.
— Так, что там у тебя? – сержант подошел к одному из рекрутов, поднявших руку.
— Да вот пружина не работает, сэр.
— Сейчас посмотрим… — сержант наклонился и принялся разбирать арбалет. Он долго трудился над ним, пытаясь найти суть поломки.
— Господин сержант, — кое-как я поднялся, и, вытирая пот со лба, доложил: — упражнение «отжимания в упоре лежа» по собственному желанию в размере ста повторений выполнил, докладывает рядовой Шмидт.
— Садись, Шмидт. – сержант вытащил злосчастную пружину и прикусил ее, исправляя дефект. – Во, нах. Собирай.
Сержант похлопал рекрута по плечу, а сам вернулся к учительской парте. Внезапно тот нахмурился, а после скомандовал:
— Встать! СМИРНО!
В кабинет вошел рыцарь-лейтенант Хартман, смерив всех хмурым взглядом, полным ненависти и обиды. Возможно, он был одним из тех, чья жизнь была сломана рекрутским набором Первой войны.
Сержант пошагал прямиком к рыцарю-лейтенанту строевым шагом. Остановившись за три шага до командира, тот, находясь без головного убора, стоял по стойке смирно, докладывая.
— Господин рыцарь-лейтенант, третий взвод в полном составе занимается плановой чисткой оружия, докладывает заместитель командира третьего взвода первой учебной роты, сержант Муди.
— Понятно. Вот этих балбесов, — тот указал на задние парты, где, к сожалению, остался и я, — В рабочую команду. У нас в роте обвалился сарай с хозяйственным имуществом, будут строить. А Шмидт будет крышу делать. Понял, Шмидт? Ты мне говорил, что специалист.
— Так точно, господин рыцарь-лейтенант! – я немедленно встал из-за стола, приняв строевое положение.
— Ну все. Выгоняй их, будешь старшим. Тут главным комода оставляй. – Хартман махнул рукой и пошел прочь, доставая из-под накидки семечки.



Посылка из дома


Осень уже приближалась к той поре, когда зима нагло стучится в оконце, предлагая немного снега или приятных заморозков, а потому сельская ярмарка в Златоземье находилась в самом разгаре. Жители покупали и меняли интересующие товары, стража задерживала воров и брала взятки, а рекруты занимались единственно возможным занятием – делали дело. Что есть дело в армии? Это особая субстанция, которая занимает приличную часть времени; во время дела можно заниматься чем угодно – в армии вседозволенность является привычным, но наказуемым делом.
— В армии можно все, — сказал мне довольный Фрэнк, покуривая папиросу. Он сидел с метлой на тротуаре, хитро поглядывая по сторонам.
— Любишь ПХД? – я тщательно выметал шишки из-под ямок в камнях, попутно вытирая пот. Находясь в поддоспешнике, это было сравнительно легче, чем любое другое действие в латах.
— На прошлой неделе нас отправили на холодную. Лучше пусть старшина засунет себе в задницу ящики с кольчугой, я туда больше не пойду. Пусть Джексон валит.
— Тебе Муди скажет, — я специально оттянул нижнюю челюсть, изображая уродство сержанта, — «Рэкрут, ты идешь на холодную убирать мышиное дерьмо. Понял?».
— Да и хрен с ним, через два месяца нас переведут в патрульные роты, там и заживем. Главное не в королевскую стражу. Но туда отбор пожестче. Мы ж с тобой дрыщи, нас вон куда-то в Златоземье определят, будем фермеров шмонать.
— Одно и тоже, не обольщайся. Я конечно понимаю, что ты любишь надеяться, Фрэнк, но армия – это такое дерьмище, которое любит, когда ты надеешься, а потом обламываешься. Лучше плыть по течению и забить на все болт. Я не прав?
К этому времени я смирился с решением отца. Казалось, вся моя жизнь теперь превратилась в сплошное болото, лишенное всякого удобства или любви. Забота матери, семейные ценности, дружба с соседскими парнями, вечерницы на дальних фермах – все это вмиг исчезло из моей жизни, оставив за собой призрачный шлейф прошедших дней. Теперь передо мной только сквернословие, рукоприкладство и дисциплина, царица учебной части.
— Может и так. – Фрэнк пожал плечами, а после этого встал с земли, выбросив окурок куда-то в кучу сосновых шишек.
— Давай уже вычистим это место, нам немножко осталось до плаца.
Мы находились посреди леса, оборудованного под нужды учебной части. Вокруг нас росли пышные сосны – хороший воздух и прекрасная, чистая ключевая вода. Однако, вымощенная дорога очень быстро забивалась шишками и разного рода отходами деревьев: листьями, ветками, иголками. Именно поэтому в священную субботу, на языке армии называвшейся «парко-хозяйственный день», мы и убирали эту тропинку. Убирали ее как можно медленнее и качественнее, устраивая ненормированные перекуры.
— Вот приду я в первый Златоземский патрульный батальон… — начал Фрэнк, подметая тропинку.
— И взводник тебя сразу определит в рабочую команду. Будешь целыми днями ставку командования чинить.
Я позволил себе ухмыльнуться, изредка бросая заинтересованные взгляды в сторону плаца. Товарищи из второй учебной роты занимались тем, что натирали серые камни и белоснежные линии-маркеры мыльными щетками. А после этого я смотрел на свою метлу и возносил молитву Свету.
— Не буду, — Фрэнк покачал головой, — Я ему сорокет серебряных откину, так он меня сразу комодом поставит. А если повезет, вообще хочу отвалить комбату, чтобы направил меня фельдшером в санчасть. Я ж учился в аббатстве год, пока меня в рекруты не забрали.
— А откуда у тебя такие деньги, где взял? – меня заинтересовало неожиданно появление материальных средств у рекрута.
— Отец передал. Он ко мне заезжал недели две назад, как на промысел ехал в Красногорье.
— Ну тогда удачи тебе, что я скажу.
Но мой отец пока даже не появлялся. В тот момент я уже подумал о том, что старик Леопольд избавился от старшего рта, и теперь довольный покупал вдвое больше пива, чем до этого.
Вскоре мы дошли до конца тропинки в полнейшем молчании. Я думал о несправедливости, Фрэнк о карьерном росте. Но так или иначе, все шишки были выметены под корни могучих сосен древнего Элвинна, а мы были готовы идти отдыхать в расположение.
— А где принимающий? Рыцарь тот.
— А шут его знает, Феликс. – Фрэнк пожал плечами. – Пьет, вестимо. Он к нам уже пьяный приходил.
— Ну тогда идем в роту, хрен с ним. Только инструмент на подсобке его оставим…
Побросав инструмент, мы отправились в казарму, пару раз отсалютовав проходящим офицерам. Те, в свою очередь, даже не обратили на нас внимание – им было не до того, чтобы отвечать на воинское приветствие всякого рода рекрутов.
С горем пополам мы вошли в деревянное здание, над которым висела табличка «КАЗАРМЫ», и на входе сразу же встретились с дежурным по роте.
— Какой взвод?
— Третий, — хором ответили мы, с опаской глядя на нарукавник с буквой «Д».
— Феликс Шмидт, — прочитал тот бумажку, — Есть такой?
— Я, господин старший сержант. – мне пришлось прищуриться; ноги задрожали, что случилось?..
— К тебе отец приехал пол часа назад. Ждет тебя на КПП, выдаю тебе увольнительную на три часа с этого момента. Потом чтобы списался, понял?
Старший сержант развернулся к тумбочке, принявшись выписывать документ. Наконец он пошел в кабинет ротного, и через пару минут вышел с печатью и подписью, передавая документ мне в руки.
— Все, шуруй.
— Есть! – я отсалютовал и развернувшись, пошагал прочь из казармы в сторону ворот.
Молчаливые сосны, провожая меня недобрым скрипом высоких ветвей, то и дело заглушались криками идущих подразделений, и в этом привычном армейском состоянии крайней уверенности в завтрашнем дне, сочетавшейся с мудрой возможностью улизнуть от неизбежного, я шел по чистой брусчатке, и чтобы идти еще быстрее, я почти тихо говорил сам себе: «Раз, раз, раз, два три…», принимая те немногие истины, что в меня вложили старшие. Да, наблюдая за соседними парнями, шедшими по смежной тропе всем взводом, я чувствовал гордость за их строевую песню; я ощущал радость за те немногие минуты, когда я мог дерзко пройтись в форме, и демонстрировать всем и каждому – я стражник, я элита, я защитник этого королевства. И в этом праведном желании не сдаваться, и упрямо идти к достижению своей цели, я оказался перед КПП. Там меня ждал отец.
— Феликс! Ну, как дела? – спросил тот с той самой, бедной улыбкой, бывшей более отголоском страха, чем радости.
— Привет, бать. Хорошо. Поздоровел. Как бык теперь. На кашах да бобах, ну и мясо дают иногда. Как не расти-то?
Старик Леопольд крепко обнял меня, держа в руках мешковину.
— Гостинцев тебе принес, вот. Как обещал. У нас лето урожайное было, вот, стало быть, деньжата появились.
Я нахмурился, но решил не язвить, спрятав глубоко в себе все те недоразумения. Вместо этого мне просто хотелось говорить. О чем-то, что не касается службы, о чем-то, что вернет меня туда, куда уже не суждено вернуться.
— Как мать?
— Хорошо, Феликс, там тебе передала чистых простынь и носовые платочки. Ты простыни порви и спрячь, на портянки будет. Понял?
— Понял, бать, не дурак. Я понял… Мне дали увольнительную на три часа, погуляем?
— Прости, сынок, не могу. Время поджимает. Я везу зерно в столицу, мне надо до завтрашнего дня уж въехать в ворота, или контракт прогорит.
Леопольд неловко пожал плечами. Казалось, он сам не хотел общаться, находя в работе причины для скорейшего ухода.
— Ладно, я тебя понял. Ну что тогда, спасибо за гостинец из дома. Спасибо, да…
Мы неловко посмотрели друг-другу в глаза. Нам было обоим ясно, что ко мне не приедут. Меня жестоко «кинули».
— Извини, Феликс, но действительно, дела. Нужно еще твою сестру и этого оболтуса кормить, да и планируем мы верандочку новую сделать-с, расширяемся.
— Вот как, — на душе стало противно, — Ну, тогда, бать, жди через два с половиной года, я уж постараюсь вернуться.
— Ты служи, сынок! И сдачи давай всем. Давай, ты же Шмидт. Наш прадед был королевским кузнецом, а ты станешь королевским офицером! Я верю в тебя. Давай обнимемся.
Мы крепко обнялись, и молча разошлись. Я покрутил в руках увольнительную, и разорвал ее, бросая в соседние кусты. И закинув за спину мешок, двинулся обратно в расположение.
Солнце клонило к закату, и теперь уж было неясно, офицер перед тобой или рекрут – я молча шел к казармам, и изредка приветствовал всякого прохожего согласно уставу, чтобы случайно не нарваться на патруль. Но вот уж, наконец прибыв к заветному дому на ближайшие пару месяцев, я тихо вошел во внутрь, и не наблюдая большинство солдат, подошел к дневальному. Тот как раз мыл пол в казарме:
— Где все?
— Да там барды приехали, концерт вроде какой-то, — тот пожал плечами, опустившись над ведром.
— Ну ладно, держи, — я вытащил из мешка булку и передал парню из моего взвода, — Если что, ты меня знать не знаешь. Я в увале.
— Ага, Феликс. – тот кивнул, спрятал еду под накидку и продолжил мыть пол.
Я же отправился к своей тумбочке и решил переждать, пока каптерщик вернется с концерта и откроет свое царствие за небольшую плату, чтобы я смог положить свой скарб. До этого момента я взял немного свежих пирожков и перешел в дальний угол казармы, чтобы разлечься на табуретах.
Мамины пирожки въелись в подкорку моего разума, и проникая все глубже в израненную душу, я улетал из душной казармы прямиком под свежие степные ветра, и сам становился буйным ветром – небеса манили своей загадочностью и священной свободой; в этом дурмане я растворился, в этом дурмане я был рад и умереть, но, однако, крепкие табуретки держали мою хрупкую спину, и внезапный голос тревожно разбудил меня.
— Давай булку, — Фрэнк скрестил руки на груди, смотря на меня подобно исполину из древних сказок.
— Какую булку? – я кое-как привстал, чтобы усесться на табуретку.
— Есть у тебя булки, я уже узнал.
— Дневальный, собака, — тихо сказал я и кивнул на свою тумбочку, — Открывай, там мешок.
Фрэнк коротко кивнул и удалился к моей кровати, чтобы через минуту вытащить из тумбочки небольшой мешок. Недолго думая, тот вытащил самый большой пирожок и стал смаковать. На его голубых глазах виднелось счастье.
— Как мало нам нужно сейчас, чтобы насытить свой дух. Ничтожны мы, Феликс. Свет тому свидетель, но я не чувствую его силы. Я сдался…
Я посмотрел на своего друга. Истощавшие, впалые скулы и мешки под глазами – вот что осталось от некогда бодрого жреца, попавшего в условия жизни, чуждые для его организма.
— Да и хрен с тем Светом, Фрэнк. Пироги есть – значит все хорошо, я не прав? – мне пришлось улыбнуться. Это было не искренне.
В безмолвии мы просидели некоторое время, и в этом тупом молчании, пронизывающим слух безумным писком, прошло немного времени, как внезапно среди двухъярусных кроватей появился сержант. Его злые карие глаза и уродская челюсть все еще казались мне настолько нечеловечными, что я мог поспорить на месячное жалование о его прадеде-гнолле.
— Чего расселись? – сержант подошел к нам, махая рукой.
Мы встали, а Фрэнк быстро дожевывал пирожок.
— Рэкрут, ты что, не знаешь, что жрут в столовой, а в казарме отдыхают?
— Никак нет, сэр. Я не жру.
— А что ты делаешь? – сержант нахмурился и подошел вплотную, — Ты что, считаешь меня идиотом?
— Никак нет, сэр. Я кушаю.
— Сейчас мы посмотрим, откуда ты кушал. Шмидт с отцом встречался… наверно у Шмидта взял, да?
Сержант злорадно ухмыльнулся. Он пошел к моей тумбочке и резко открыв ее — к ногам вывалился злосчастный мешок. Он взял его в руки, внимательно рассматривая.
— Это что такое? Шмидт, ко мне!
Я побежал к сержанту и держал правую руку у виска во время доклада:
— Господин сержант, рядовой Шмидт по вашему приказанию прибыл.
— Шмидт, это что за херня?
— Господин сержант, отец передал еду и вещи, так что я вынужден подождать, пока откроется каптерка и данные вещи смогут уйти на хранение.
— А зачем тогда Фрэнк жрал пирожки? – сержант помахал мешком, — Непорядок. Нарушение.
— Господин сержант, так кушать хочется! А ужин через час…
— Слышишь, рэкрут, а ты не попутал берега? Сколько служишь?
— Да вот четвертый месяц, господин сержант.
— Дохрена службу понял? СТРОЕВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ПРИНЯТЬ, КОГДА С ТОБОЙ ГОВОРИТ СТАРШИЙ ПО ЗВАНИЮ!
Я испуганно пялился на Фрэнка и на сержанта, не понимая, что происходит. Тот, сжимая мой мешок, подошел к Фрэнку.
— Ты со своим дружком Шмидтом забываешься, мать твою. Ты вообще что себе позволяешь? Я тебя на орбиту отправлю, я тебя сгною в нарядах. Будешь очки драить через день, ты меня понял?
— Так точно, сэр.
— Я тебя с дерьмом смешаю, рэкрут. Но сначала мы примем воспитательные методы в отношении Шмидта. – сержант резко развернулся ко мне и бросил мешок на центральный проход.
От удара тот развязался и булки полетели в разные стороны. Вместе с тем чистейшие белые простыни оказались на мокром полу, а носовые платочки рядом с чьими-то сапогами. Все мое имущество разлетелось по казарме.
— Блин… — только и успел я сказать, прежде чем побежать за своими вещами, попутно подбирая упавшие булки и платочки.
На узком проходе между двумя рядами кроватей Фрэнк и сержант встретились, чтобы начать свое противостояние в рамках уставного порядка.
— Упор лежа принять!
Фрэнк неловко посмотрел по сторонам. Места для этой позиции катастрофически не хватало. Он кое-как присел, но табуретки с правой стороны и кровать с левой сдавливали его в узком пространстве, и потому тот поднялся.
— Не хватает места, г-дин сержант…
— Упор лежа принять, мне похеру, рэкрут!
Фрэнк остался на месте.
— Виноват, не могу. Покажите, как.
— Я тебе сейчас покажу, рэкрут. – тот перешел к кроватям, — Где твоя кровать?
— Здесь, г-дин сержант… — Фрэнк указал на соседнюю верхнюю кровать.
Сержант подошел к ней и резко стянул одеяло с матрасом – тот упал вниз. Следом он залез в тумбочку и начал со злостью бросать мыльные принадлежности на пол; кусок мыла осколками разлетелся по полу, попадая под кровати и тумбочки, а бритва оказалась под ногами Фрэнка.
— Такие как ты вешаются тут, рэкрут. Я тебе обеспечу классную службу, мать твою. Сейчас посмотрим, что прячем в матрасе…
Фрэнк молча стоял, сжимая кулаки. В его глазах была видна боль и ненависть к сержанту. Украдкой он бросал взгляд в сторону лежащей бритвенной принадлежности.
— Ага, а это у нас что такое? Письмо! — сержант открыл конверт и вытащил лист, — Дорогой Фрэнк, пишу тебе я, твоя малышка Сюзи...
— Господин сержант, не трогайте мое личное письмо!
— Что твое личное письмо делает вне личных вещей, а спрятано под матрасом, когда это должно находится в каптерке?!
— Виноват, господин сержант.
— Пишу тебе, потому что очень устала от неопределенности, связанной с твоим отъездом, и я сомневаюсь, что ты вернешься обратно в Златоземье...
— Господин сержант, отдайте! Не читайте! – Фрэнк сошел с места и побежал к своей кровати.
Сержант резко отпихнул того рукой, и вместе с письмом вышел на проход, грозно смотря на подчиненного.
— Рэкрут, тебе давали команду?
— Отдайте письмо, сержант… Свет мне свидетель, я не потерплю такого.
— Мне очень тревожно читать твои письма, где все хорошо и никогда не происходит бед – это не похоже на правду, Фрэнк, и мы оба это понимаем…
Я тем временем вернулся с собранными шмотками, и испуганно поглядывая на конфликт Фрэнка и сержанта, бросил мешок рядом со шкафом, где покоилась верхняя одежда, и направился прямиком к ним.
— Господин сержант, там ответственный офицер идет…
Сержант злобно взглянул на меня, но все же не перестал читать. В тот момент я хотел уменьшить желание сержанта проверять чужие письма, ведь за такое могло влететь не только Фрэнку. Однако, нервно щурясь, я пытался придумать нечто новое, чтобы закончить этот скандал.
— Господин сержант, рыцарь Джонсон сегодня злой какой-то, видно начальство давит…
— Шмидт, я сейчас и к твоей кровати подойду, жди. – тот наклонился над бумагой, молча читая.
В этот момент Фрэнк попытался вырвать письмо неожиданным выпадом, и завязалась драка. Хватило нескольких секунд на то, чтобы сержант ударил Фрэнка по лицу, однако тот, наклонившись, через секунду уже нанес ответный удар, от которого сержант громко повалился на табуретки, а оттуда – упал прямо мне в ноги.
— Свет, прости мою грешную душу…
Я опустился вниз. Висок сержанта был сильно подбит. Он не шевелился. Повисло молчание. Я смотрел то на тело, то на Фрэнка, и с каждой молчаливой секундой худшее претворялось в явь.
— Фрэнк, он мертв. Ты его убил, мать твою.
Я поднялся и прокашлялся. Ноги враз стали ватными, и мне пришлось схватиться за кровать. Голова ужасно заболела, а все мышцы враз пронизали судороги – мне было страшно.
— Что? Да не может быть, Феликс, я его только раз ударил. Что, такой бык и умрет? Таким все нипочем.
Фрэнк наклонился над телом, проверяя пульс. Я вжимался все дальше в кровать, пока со скрипом не сел на панцирное прибежище солдата. Что же это? Еще секунду назад сержант светил дегенератскими карими глазами, еще мгновение назад он двигал своей отвисающей нижней челюстью и пытался донести до рекрутов важность службы – а теперь он распластался по деревянному полу казармы.
— Свет, спаси меня в годину тяжкую и несправедливую…
Я поднял глаза на Фрэнка. Он закрыл лицо ладонями и упал на колени. Кажется, он заплакал.
На следующий день Фрэнка отвели на гауптвахту. Через неделю он был отправлен в Дозор. Больше я его не видел.


Вердикт:
Одобрено
Комментарий:

Доброго времени суток.


Не могу скрывать, что читать произведение данное было тяжеловато, но вовсе не из-за слога, либо ошибок, которых практически нет в рассказе, а из-за скрывающегося контекста и тех тематических "пьес", которые не просто на экране в виде пикселей были написаны, но и довольно успешно в воображении отложились и стали воспроизводиться. Не трудно представить и фермеров Луноречья, и латников Штормграда, да и все проблемы, да и трудности, с которыми пришлось столкнуться. Отсутствие опыта, обида еще с момента того, как его отдал собственный отец, формировали персонажа на протяжении всего рассказа, ровно как и его отношения с остальными товарищами. От каждого - он получал опыт, новое мировоззрение, через которое мог посмотреть и на себя, и на мир, которые его окружает. В целом, я как будто на театр попал, где на сцене постоянно были одни и те же актеры, обстановка менялась минимально, но при этом сама игра... Сама игра - была на высшем уровне. И автору удалось через многочисленные диалоги показать именно человечность обыкновенную, трагедию бытия, да и принятия своей участи в этом мире. Однозначно понравилось.

И самое главное, что автор смог на протяжении всего рассказа придерживаться стиля воспоминаний и отображать то, как сам персонаж вспоминает эти события, какие-то конкретные детали, что происходило в тот момент. Достойно похвалы. Однако, чтобы не портить наслаждение творчеством другим, не стану слишком долго разглагольствовать и предоставлю каждому читателю погрузиться в этот спектакль собственным воображением. Я же оставлю лишь следующее:

Для данной квенты смело можно поставить вердикт - одобрено, персонажу "Шмидт" +10 уровней.


С уважением,

Проверил(а):
「The Script」
Уровни выданы:
Да
16:23
02:52
668
Нет комментариев. Ваш будет первым!