Игровое имя:
Волдишар

Вступление: Здесь не будет обилия картинок. И музыки. Никогда, однако, ведь чукча — не дизайнер. Чукча — писатель! Я попытался раскрыть персонажа, если кому-то понравится, значит, сделал всё правильно. Автор обязательного изображения — baitak.

О богах, демонах, судьбе и отчаянии

— Ты сменил интерьер.
— Оценил? Не знаю, за последние триста лет меня начало тошнить от готики.
— И выбросил лепнину.
— Ни в коем случае. Ган'арги отделили украшения от стен, забрали мебель и упаковали в карманное измерение вместе с остальным.
Дреней, блуждая взглядом по своду залы, аплодировал.
— Мне нравится. Постапокалиптический Аукиндон для тебя в самый раз, и эти руины. Пыль.
— Она иллюзорная, по большей части. Добавляет эффекту заброшенности помещения.
— Помнится, тебя ещё в детстве завораживали покинутые жилища, разрушаемые ходом времени.
— Нравилось представлять себя великим волшебником, хранителем секретов, наблюдающим со стороны за возвышением и падением цивилизаций.
— Вместо этого ты выбрал путь немезиды.
Эредар с кожей цвета сухой крови и зелеными углями глаз развел руками.
— Ты знаешь, у тебя бессрочный абонемент, нужно лишь воспользоваться.
— Я не об этом. Скорее, представь, как круто повернулась жизнь – в детстве мы грезили о приключениях по иным мирам, вдвоём, спина к спине, братья-чародеи, вершители великих дел и держатели судеб.
— Мы странствуем по мирам. По-своему.
— Не так, как хотели, — дреней покачал головой, — ты – лорд Легиона, я – маг-отщепенец, мучимый депрессией.
— По крайней мере ты не затесался в эти… поборники «добра и света», — демон сделал презрительный жест рукой, — вернее, собрал достаточно воли, чтобы увидеть чужую точку зрения.
— У меня был выбор?
— Он в той или иной мере есть у каждого.
— А я не согласен. Считаю, все наши решения предопределены, судьбы – написаны заранее, и любая партия обречёна.
— Ох, Волдишар, дорогой Волдишар, тебе нужно срочно научиться отдыхать. Не буду предлагать женщин и вино… ты не развил вкус к пыткам?
Маг равнодушно пожал плечами.
— Может быть, взглянешь на мою коллекцию? Пока тебя не было, я провел успешную компанию в мире…
— Название которого ты мне, конечно же, не скажешь.
— Да нет, планета уничтожена, так что это уже не секрет – Саниб на языке местных. Боюсь, тебе это мало что даст.
— Верно.
— Клянусь, несмотря на то, что его населяла единственная разумная раса, культура настолько разнообразна, что понравится даже привереде вроде тебя. Идём.
— Нет настроения, Эйяг.
— Желаешь, махнём куда-нибудь в Пустоту и превратим в прах и пыль какой-нибудь одинокий кусок камня? Выпустишь пар.
— Сил нет.
— Брат, — демон утомлённо выдохнул, — мы редко видимся с тех пор, как выбрали свои дороги. Будучи повелителем армий, невероятно сложно выкроить время, чтобы повидаться с семьёй. И ещё более сложно бороться с желанием оторвать тебе голову. Умоляю, не делай общение невыносимым.
— Сыграем?
— Ты ненавидишь шахматы.
— Хочу сделать тебе приятно.
— Ставка?
— Эйяг…
— Да не обязательно души. Давай на артефакты.
— Хорошо. Жезл Воплощенного Бога племени тон-зу на…
— У меня есть маска верховного жреца Саниба.
— Волшебная?
— Сопротивляется осквернению, могущественный предмет веры.
— Только не говори, что ты…
— Нет-нет-нет, это я узнал в бою с упомянутым жрецом. Что я, изверг, специально порочить такие реликвии? Смертные рабы поместили её в надежное хранилище. Когда вселенная падёт, будет, что вспомнить.
— Тогда играем.

Ман’ари пригласил брата сесть. Волдишар занял место за каменным столом, казалось, простоявшим века. Не исключено, что Эяйгамиль раздобыл мебель в самом Аукиндоне или схожем месте – плита треснула в нескольких местах, дренейский орнамент истёрся. Стул, сделанный из того же материала, не был удобен без подстилки, но, верный вкусу, колдун оставил всё «как есть», не собираясь портить атмосферу в угоду комфорту. И Волдишар прекрасно его понимал. Пока брат готовил доску и расставлял фигуры, придерживая их черными и гладкими, как полированными, когтями, он бросил взгляд на разрушенные внешние стены. Дыра зияла в потолочном углу, расходясь в три стороны на пять-шесть метров, будто гигант вломился внутрь, в буйной ярости раскрошило раствор и камень, оставив уродливо загнутые прутья арматуры. Раскаленный ветер отполировал их до блеска. Эту деталь Эйягамиль уловил не зря – когда дренею выпало удовольствие любоваться Костяной Пустошью и её запретной жемчужиной, именно вид стен, разорванных, изувеченных неудержимой силой, наполнил Волдишара трепетом. Это наводило на мысли – и спустя десятки тысяч лет, они с братом были похожи. Даже извращенный скверной облик не мог скрыть сходства вкусов.

Захватывающий дух пейзаж открывался с высоты залы: безжизненная равнина, на просторах которой ветер гнал пыль и крошево, размывая горизонт – место встречи алого неба и бурой, бесплодной земли. Руины, точно острова, разбавляли однообразие. Ман’ари не питал нежных чувств к рекам лавы и огненным дождям, предпочитая нарушаемый лишь потоками дрожащего от жара воздуха покой цитадели на безымянной планете, погибшей задолго до пришествия Легиона. Лишенный потенциала и ресурсов мир был великодушно отдан в распоряжение Эйягамилю, что создал сеть стабильных порталов и оборудовал несколько крепостей, где не обитал никто, кроме хозяина и древних призраков, говоривших на незнакомом языке. И, пусть оба владели сотней и одним способом разгадать тайну мира-склепа, каждый предпочитал наслаждаться недосказанностью, витавшей в воздухе, и гнетущим чувством отчаяния, питавшим каждую пядь пустующих комнат. Это было святилище, своего рода – храм двоих, храм мысли и отдохновения от суеты, которое Эйяг находил в страданиях неупокоенных, а Диш — жестокой иронии того, что они были единственными слушателями последнего крика целой цивилизации. И оба – в безлюдье и смерти, торжествовавших.

— Белые? Волдишар?
— Лучше черные.
— О чем-то ты задумался, брат мой. Я всегда чувствовал, когда тебя съедает изнутри. – Демон подвинул пешку.
— Я очень устал, Эйяг. Сколько лет прошло. Иногда кажется, что весь груз времени внезапно свалится на плечи и я сломаюсь, как сухая хворостина. У тебя не бывает?
— Сомнения и усталость – роскошь в мире демонов, дорогой Диш. Вскоре после того, как Он наградил нас даром, я даже перестал спать. Ты знаешь, раз в тысячу лет я удаляюсь очень далеко, чтобы позволить себе грёзы, с каждым веком всё более однообразные. Но если бы я имел неосторожность устать или терзаться муками совести, у моих слуг острый слух и зоркий глаз. Предательство настигло бы меня незамедлительно. Я – генерал Саргераса, брат мой. Это даёт столько же свобод, сколько цепей.
— Не думай, что я одряхлел. Тело сильно, как никогда, а знания, собранные в тысячах уголков вселенной, служат верой и правдой. Нет, дело не в совести и не в сомнениях, и даже не в истощении. Другое чувство. Как будто Волдишар пережил себя, и дальше так не может продолжаться.
— Что ты имеешь ввиду?
Эредар не смотрел на брата, раздумывая над ходом. Костистые пальцы гладили отросток подбородка с надетым золотым кольцом, инкрустированным рубинами.
— Зачем ты воюешь, Эйягамиль?
— О, полное имя. Ты действительно устал… Но вопрос глупый. Ты знаешь лучше меня, что такое Легион.
— Я не это спросил.
— А я… ради власти. Ради выживания.
— Но что будет дальше?
— Конец. – Ман'ари отнял у дренея фигуру.
— Но ты планируешь стать сильнее к тому моменту. Не просто генералом, а чем-то большим. Не демоном, но настоящим богом демонов, не чернокнижником — воплощением чернокнижья, ибо только так можно надеяться на выживание в мире, где не осталось ничего от первоначального создания. Лишь демоны – побочный продукт, хаос, бастарды Света, Пустоты и магии, бессмертные и жалкие в голоде своём. И, чтобы завершить Пылающий Поход, Саргерасу придётся однажды вновь обратиться против вас.
— Ты описал план любого эредара, у которого есть хоть немного ума. Более того, последний бес с зачатком мозга рассуждает схоже.
— Значит, у тебя нет выбора. – Волдишар подвинул коня, съедая пешку.
— Я делаю, что должен. В конце концов, сторону поздно менять, и, когда выбор был – бессмертие или смерть, величие или жалость, я выбрал первое.
— Считаешь, ты мог бы выбрать другое?
Ладонь застыла над фигурой, зеленые огни глаз шевельнулись, переводя взгляд на сидевшего в каменном кресле напротив.
— Когда я думаю об этом теперь – нет. Я выбрал бы путь демона в любом случае.
— А я – путь изгоя среди изгоев. Потому что нельзя пойти против природы, нельзя обмануть судьбу. По той же причине ты не посмеешь поднять руку на господина. Не того, другого, одного из Триумвирата. Ты завидуешь их силе, но и понимаешь, что они будут среди первых, кого Саргерас уничтожит, когда очищение вселенной закончится. Или заточит навечно в новый Мадрум.
— Интересная мысль, но ты не открыл ничего нового, дорогой Волдишар. Себя я знаю хорошо, я – это я, и не собой быть не могу. Но мне, как колдуну великой силы, открыты хитросплетения судьбы, и я могу влиять на ход событий. Насколько это вообще возможно.
— Но ты не сделаешь чего-то действительно безумного. К примеру, не способен уничтожить собственную душу, чтобы в резком, сумасшедшем порыве предать Его и отвратить вторжение Легиона на очередной девственный мир.
— Зачем бы?
— А, в этом и смысл.
Волдишар замолк и долго разглядывал фигуры, прежде чем продолжить игру. Но в этот раз его брат не торопился отвечать ходом, пристально вглядываясь в лицо волшебника, ожидая продолжения речи.
— Ты не меняешь судьбу. Судьба не линейна, есть тропы, предусмотренные характером… и теми изменениями, что наиболее вероятны. Я могу играть в полную силу, могу поддаваться, могу не придавать значения и проиграть из-за невнимательности. Могу выложиться и попытаться разгромить тебя в пух и прах, но это всё уже просчитано, продумано, Эйяг. Тот, кто видит полотно судьбы более полно, знает, что на деле игра заряжена, у меня нет вариантов, которые дали бы настоящее преимущество. Спутали дороги для того, чей опыт превышает всякое разумение.
— Так встань и уйди.
— Слишком просто. И предсказуемо. Нет, чтобы сдернуть нить с крючка судьбы, нужно сотворить нечто невыразимо мерзкое для себя самого. Например, я мог бы попытаться убить тебя. И, если пересилю любовь, сломаюсь, изотру нить до пакли — будет место вплести новое. Но это уже не буду я. Другая природа, извращённая, отличная от оригинала.
Пауза. Ман’ари передвинул ферзя, явно не желая из-за беседы прерывать неплохо складывающуюся партию.
— Мат.
— Потому что я тебя не убил. И эти партии будут длиться вечность, пока один не найдёт в себе силы.
— Желаешь ещё разок?
— Разумеется.

Украшения демона отражали лиловый свет пламени, полыхавшего в жаровнях с четырьмя чуть загнутыми зубцами – они напоминали пальцы, поддерживающие в ладони разрастающийся магический огонь. Кристаллы дренетиста служили светильниками, окрашивая коридоры в мягкий аквамарин. Но Волдишара, решившего размять ноги, влекло не в занесённые иллюзорной и настоящей пылью холлы, где волшба ман'ари, лишь возросшая с времён, когда они вдвоём уходили к заснеженному подножью Каариноса, выточила ниши и колумбарии с точностью, недоступной смертному искуснику. Были времена, когда, найдя у стоп гор валун и отбросив формулы, одной лишь силой воли братья ваяли камень по образу мыслей. Воля имела значение. Не единожды, посещая города миров, населенные тварями, что и названия не имеют на эредане, чародей видел восхищенных, неопытных мироходцев, пораженных податливостью магии их желаниям. Грёзы и кошмары, сон и явь, всё готова была воплотить Круговерть, ибо всемогущим в ней был тот, кто обуздал себя. Магия прислушивалась к каждой мысли, к изменению настроения, и услужливо вторила. Живая.

Выйдя на балкон, Волдишар подставил лицо ветру, способному опалить кожу, но чары охраняли, и, покуда жизненная сила вселенной была на его стороне, можно не бояться ни раскаленного воздуха безымянных мертвых планет, ни обугливающего лёгкие дыхания Плана Огня. Всё, что требовалось – формула и воля. Язык законов мироздания и сфокусированное желание изменить эти законы, готовность принести жертву, будь она расставанием с идеей, муками совести или теплой, свежей кровью. Но ведь и языки не существуют сами по себе: в конечном счете, любая формула, будь она сложена на эредане или ином из бесчисленных наречий, вплоть до древнейших, у которых, нет создателя – любая является проявлением чьей-то воли. Желания дать безымянному имя, описать неописуемое и, тем самым, овладеть. Слово – как клеймо мастера, калёным железом выжженное на нежной коже бытия. В воле кроется сила. Воля наделяет могуществом веру, и великие события, личности, отражаясь в умах тысяч, обретают магнетизм и власть. Предметы, служившие безделушками одним, одной лишь убеждённостью в мистическом смысле других становятся артефактами, вызывающими вожделение владык земных. И каждый, стоящий ниже — неразумный и смехотворно слабый — пользуется этими дарами, считая их чем-то собой разумеющимся. Не подозревая, что всё начиналось с воли, порыва.

— Твоя детерминистская теория имеет дыры… — Эйягамиль привлёк внимание вопросом.
Дреней обернулся, и демон, пользуясь случаем, пригласил его за доску.
— Поясни.
— При условии, что судьба написана в нашей же природе, ты пропускаешь две вещи: во-первых, тогда невозможно уйти от судьбы и свобода является иллюзией… Ходи ты белыми теперь.
— Да-да. Продолжай, пожалуйста. – Волдишар, поджав губы, подвинул фигуру.
— Подумай сам. Предположим, я совершу нечто безумное. Ради… визуализации, представим, что решусь воспротивиться всему, во что верю, и перейду на сторону Наару, пустившись в поиски способа очистить душу от скверны и вернуться к незамутненному существованию смертного. – Ман’ари сделал ответный ход и покривил лицо. – Отвратительно. Но – положим. Я пошел против себя, попытался измениться, и это, допустим, вышло. Что дальше? Я всё ещё в колее детерминизма, просто другой. Она может быть более удобной, но всё ещё колея. Такими простыми рассуждениями я ставлю первый крест на твоей теории: ты прав, брат Волдишар, нами движет судьба и решения предопределены тем, кто мы есть. Но бороться с этим не имеет значения объективно, если тебя устраивает путь, ибо слепая сила космоса – судьба – непобедима. Нарушив её ход, ты всего лишь проложишь новый путь. Променяешь одни оковы на другие.
Дреней кивал, водя рукой по щербатому камню стола. Волшебная пыль поднималась в воздух и таяла, не оседая и не оставляя следов на ладони.
— Верно, Эйяг. Так было бы, будь судьба предопределена лишь этим, слепа, как ты сказал. Однако на наши судьбы влияем не только мы. И, думаю, я знаю, какую вторую дыру ты углядел в моих рассуждениях.
— М?
— У событий есть магнетизм. У существ есть магнетизм. Воля, если хочешь. Часто ей невозможно перечить, и это выливается в обстоятельства непреодолимой силы. Например, тебе мало измениться, чтобы помочь Наару задержать наступление Легиона – есть ещё сотни, тысячи командующих, готовых занять твоё место и вести военную машину Тёмного Титана. Держать знамя. И стоит Ему наметить мир для завоевания, недостаточно будет воли одного эредара, чтобы поменять ход судьбы.
— Ты вновь сводишь всё к воле одного существа, но не забывай, что коллективное сознание так же определяет ход событий, ибо, несмотря на частности, демоны – разрушительны и жадны, наару – лицемерны и самоуверенны, дренеи – глупы и идеалистичны, и так далее. Чтобы воля одного имела сокрушительное влияние, это должно быть существо силы – как Саргерас. Иные Титаны, Боги. Великие демоны. Если рассматриваем отдельные миры – могущественные чародеи, короли, полководцы. Но чем ниже ты в этой цепи и чем масштабней событие, чем обширнее последствия и размах, тем сложнее слабым контролировать их. И единственной их надеждой в итоге остаётся использовать отдельные «шаткие» места, чтобы создать каскад событий и направить «общую» волю низших тварей в свою пользу. Так разжигаются восстания и подстраиваются перевороты. Реже так умирают боги, но проблема в том, что, если бог не дурак, он просчитает варианты и уберёт спесивого смертного до катастрофы.
— И это подтверждает мои слова о том, что выбор предопределён. Волей высших сил ли, всеведущих и всемогущих, или нами самими, но свободы не существует.
— Ты остро воспринимаешь это для столь древнего существа. Уже ли за более чем двадцать пять тысяч лет Волдишар, странник миров и собиратель знаний, не смирился с тем, что всегда есть кто-то сильнее и мудрее, наблюдающий из теней?
Ман’ари бросил взгляд на доску, качая головой. Дреней встал и устало побрел к окну, будто хотел глотнуть воздуха.
— Двадцать пять тысяч лет. Я так стар, что время для меня остановилось, я уже почти чувствую себя бессмертным. Но, когда вижу, как мимолетные расы строят империи, а их обращает в прах жестокая неизбежность космоса, мне кажется, будто проходят всего лишь мгновения. Поколения сменяются, архитектура, музыка, вкусы и языки, а мне достаточно моргнуть, и вот уже по бесплодной пустоши стелются руины – угли угасшего костра, последний дар мёртвых, поднесенный вселенной с мольбой: «Запомни нас». Но она всегда забывает. И я стал забывать. Иногда нужно месяцами перебирать года в мыслях, чтобы вспомнить, почему знакомы образ или имя.
— Ты всегда был падок на драму, брат. – Демон оскалил острые, похожие на кинжалы, зубы. – Если бы желал жизни смертного, то давно бы нашел её – не Волдишару говорить, что он не может добыть того, что хочет. Но лишь безумец вожделеет существования муравья, будучи волком, и жизни зверя, являясь носителем высшего разума. Путь ведёт только вперёд, Диш. Мои слова – отринь терзания и стань чем-то большим. В Легионе для тебя всегда есть место. Здесь можешь стать богом собственного мира, и твоё могущество лишь усилится от страданий глупцов, что растопчут в пасту копыта твоих армий.
Облокотившись на подоконник, дреней наблюдал, как ветер закручивает песок и мелкий сор в воронку, несущуюся к гигантской арке, обозначавшей врата города канувшей в лету расы. Древние мастера сложили её из красных блоков, добытых в горах, где до сих пор сохранились следы неустанного труда. Квадратные опоры, украшенные полуколоннами, поддерживали свод, венчанный аттиком с рельефом, изображающим сцены поклонения. Двуглавый жрец в тканевых масках приносил в жертву божеству фрукты и злаки в одной чаще, и кровь в другой – часто встречающаяся тематика. Волдишару доводилось гулять по улицам, и, пробуждая чарами память этих мест, он видел величество строений в дни наивысшего расцвета. В нишах опор пролёта стояли скульптуры, хотя лучше было назвать их горельефом, так как изваяния были продолжением конструкции, выступая лишь на две трети. Даже без приглашения Эйягамиля чародей потратил много времени, наслаждаясь и красотой мертвой цивилизации, и тем, как неустанно трудились над её разрушением ветер и звезда, медленно настигавшая искалеченный мир, грозившая поглотить его, может, через десяток его жизней.
— Но, если не прельщает стать владыкой демонов, есть иные пути. Найди мир где-нибудь очень далеко и властвуй. Предстань немытым аборигенам в блеске и славе. Ты не Саргерас, но они – не чета эредарам, а за пару десятков тысяч лет их вера и твоя неуёмная жажда знаний помогут достичь настоящего бессмертия, и даже больше. Я предупрежу, если у Него возникнут планы на уголок, где ты обосновался.
— Теперь ты понимаешь, что я имел ввиду, что Волдишар пережил самого себя? Я жизнь потратил на поиски смысла, Эйяг. Империи не жили столько, сколько я скитался по Круговерти и Запредельной Тьме с момента, как ощутил на горле удушливую хватку безысходности. – Дреней сжал кулак и ударил по подоконнику в бессильной злобе. – Ты ведь помнишь, почему мой путь разошелся с изгнанниками?
— Поначалу ты был примерным поборником Света. – Эйягамиль кивнул. – Даже клялся уничтожить меня и мать за то, что согласились на предложенные Владыкой дары.
— Да. Пока не потерял ещё одну родину. И вновь, и вновь, и каждый новый мир, сжигаемый Легионом, вызывал ярость и негодование. Зачем? Должна же быть причина. Неужели вселенная построена на глупом принципе, как противостояние добра и зла? Я видел, как рушились копии великих городов Аргуса, когда инферналы врезались в подножья башен, и шпили падали на улицы, превращая спасавшихся бегством в кашу. Их души, искалеченные муками смерти, вопили в унисон, а всё, что могли предложить Наару – бежать. Бежать и собирать армию, взращивая поколения на войне, жертвуя всем ради очередной призрачной возможности прожить пару сотен… может тысяч лет мира. И это под эгидой Света, который должен был защитить нас множество раз, которому поклонялись в лице созданий столь прекрасных, что лик их ослеплял, но вместо боли ты всё равно чувствовал блаженство. А, когда я наконец был сочтён достаточно мудрым, чтобы узнать правду, оказалось, что моя жизнь, жизнь всех, кто был мне дорог – лишь тонкий слой льда, под которым расстилается бездна, населённая левиафанами. Что Легион, палач творения, на деле призван его спасти, очистить через огонь и смерть, и ему противятся столь же могущественные и враждебные друг другу силы Света и Пустоты, в великой игре которых смертные – пешки.
Волдишар дышал надрывно, медленно, пытаясь успокоить себя, но не выходило. Голос дрожал.
— Я раньше не задумывался, как чувствуют себя муравьи, чей дом садовник перекапывает вместе с землей, разбивая цветник. Волнует ли это чудовище, что он уничтожает целый мир, плод усилий множества, центр мечтаний и стремлений? Нет, ему важно посадить цветы, но, если заведутся личинки и слизни, он позволит букашкам ползать дальше, рыхлить почву, удобрять её, питаться. Похоже на нас, согласись? И садовник, и муравьи. Наару живут вечно, как глупо было думать, что они способны нас понять! Ведь то, что их намеренья благие – лишь совпадение, счастливая случайность. Им выгодно бытие, комфортное нам, и от того могущественные осколки чистого Света представляются богами, вызвавшимися защитить и направить несмышлёные юные народы. На деле, мы умираем за них и ради них. Мы следуем их догмам, ибо какой иначе выбор? Демоны. Или ожесточиться. Сломать себя, стать беспощаднее наших врагов и утопить их в крови, чтобы даже Архимонд и Кил'Джеден подумали дважды, прежде чем искать встречи. А по другую сторону баррикад такие же муравьи служат другому садовнику, не задумываясь, что, когда Пылающий Поход закончится, повелитель возьмётся за них. Ему нужна стерильность.
— Таков ход вещей, брат мой. Ты всегда был свободолюбив и слишком тяжело переносил тяготы подчинения, даже сули они богатства и силу. Но у мира есть законы, ты знаешь, и, чтоб перечить им, нужно стать левиафаном самому. А этого не осуществить, будучи слабым и рассуждая, как смертный. – Эйягамиль задумчиво потёр подбородок.
Похоже, эредар серьёзно отнёсся к дилемме сородича.
— Миром правят левиафаны. – Продолжил он. – И каждый из них для кого-то муравей и кому-то – садовник. Лишь безумец способен задуматься о жуках, попадающихся под ноги, и ещё более мелких в воздухе, которым дышит. Не способен понять – во всей полноте, по крайней мере – бог страданий смертного. И ты сказал правду, добра и зла нет. Считаешь, не страдают твари Пустоты, когда осколок Горрибала рассекает очернённого младенца-титана, и жизни их, такой чуждой, но от того разве менее любимой, приходит конец? Считаешь, посланец Владык, что не могут явиться в мир Света, в ненависти своей отличен от немытых крестьян, готовых вздернуть ребёнка только от того, что он родился с рожками? Просто его гнев обращён не на блох, прыгающих по исполинской груди, а на нечто собственного размера, и от того непознаваем блохами: на принцип, суть вещей, на фундаментальный закон. На то, что в этой вселенной слишком мало Пустоты и много Света, и этот Свет имеет дерзость размножаться, порождая лужайки и слюнявую неразумную органику.
— И в этом гневе, в войне левиафанов, мы пойманы в ловушку. Закружены водоворотом космических эмоций, не выбраться, не воспротивиться…
— Единственный способ – провалиться под лёд. – Ман'ари кивнул.
— И выжить. Стать левиафаном самому, отринув, что вело тебя прежде. Когда те, кто был важен, становятся муравьями, а милые сердцу дома – муравейниками, что однажды придётся перекопать, разбивая свой цветник. Но всегда будет другой слой льда, всегда будет кто-то глубже… Более чуждый, мудрый. Сильный. И ты вновь провалишься под лёд, ломаясь и мутируя в тварь, подобную ему, чтобы сразиться за иллюзию свободы.
— Безысходность. Вечность. Игра, кости в которой всегда заряжены. – Эйягамиль оскалил зубы. – И выбора нет.
— Теперь понимаешь? Двадцать пять тысяч лет. Песчинка в море бесконечности, но на меня будто давит весом вся бездна. Ты никогда не думал, что произошло с Ним?
— Почему Он обратил свой меч против братьев?
— Да. Так резко. Без ответов, без вопросов, будто…
— Ломал себя.
— Проваливался под лёд.
— Левиафан. Все считают Его безумцем. Предателем. Тираном, Богом Тьмы и Зла.
Волдишар вглядывался в разыгравшуюся за окном бурю. Раскалённый ветер метал песок, превращая в стекло, расщепляя и тут же повторяясь. Дреней протянул руку, наблюдая, как осколки обтекают невидимый барьер, позволявший выжить в этом аду. Он вздохнул:
— А я вижу жертву. Величайшую жертву, какую можно было принести. И мне хочется думать, что пламя, изуродовавшее его тело и обуглившее душу, это ненависть к самому себе. Гнев не только на тех, кто никогда бы не пошел за ним, но на выбор, что Саргерас заставил себя сделать, просто не видя выхода. Ибо он стоял на тончайшем льду, а под ним были монстры, глядевшие гигантскими голодными глазами, и нужны были две вещи, чтобы отринуть судьбу, уготованную ими: сила, чтобы сломать лёд, и решительность, чтобы сломать себя. Выжить там, в глубочайшей пучине, называемой нами безумием, ибо разумом своим подобны муравьям.
— Но сломал ли он себя на самом деле? Был ли это тот, Его выбор? Ведь всё, что остаётся Ему — всем нам — лишь предугадывать, шаг за шагом, интриги судьбы, и тем бросать вызов тирании звезд.
— Я не знаю, Эйяг. Не знаю. – Последовала пауза. – Не знаю.

Лишь волшебство ман’ари запирало цитадель от буйства стихии. Казалось, их разговор пробудил какие-то силы, разгневал неведомое, и космос заявил о себе, обрушивая на планету инферно огня, песка и камня. Воцарилось молчание — только завывания бури, смешивающиеся со стенаниями призраков, обречённых век за веком наблюдать, как природа стирает последние якоря, удерживающие бесплотных на руинах старой жизни. И шквал стекла и жара срывал память со стен вместе с рельефами и точил колонны, чтобы могучие своды однажды обрушились – старики с отказавшими ногами. Дреней облизывал губы, не решаясь продолжить. Чернокнижник был мрачен, его глаза то тускнели, то разгорались сдерживаемым пламенем преисподней, словно он хотел взорваться бранью и буйством. Но лицо, обращенное к полу, не шевелилось.

— Я боюсь, брат. – Наконец, сказал Волдишар.
— Провалиться под лёд?
— Боюсь, что упустил что-то. Что был другой путь, и я его не заметил.
— Нет выбора. Ты прожил слишком долго, чтобы чувствовать, как смертный. Ты и сам знаешь, не зря ведь завел разговор. Города кажутся муравейниками, планеты – садами, и главным, самым весомым доводом является то, что есть силы выкорчевать неугодное.
— Верно. И мне это ненавистно. Сам принцип, система, то, что, обладая силой и знаниями, чтобы бороться за идею, я не имею ни одной. Что я мог бы править, но зачем? Любовь и сострадание почти атрофировались. Чувство справедливости… чепуха, месть работает куда лучше. Да и я вжился в столькие роли, столько точек зрения принял, как свои, что невозможно верить в справедливость, добро и зло. Могбы стать судьей, блюстителем высеченных в камне законов, но тебе ли не знать, что в бездне бытия любой закон теряет смысл. Я пуст, Эйягамиль. Двадцать пять тысяч лет рассеяли меня ветрами времени, и каждый план, что знал моё копыто, хранит крупицу. Лишь отчаяние удерживает меня от смерти, о которой думаю всё чаще – бесповоротной, истинной смерти.
— Отчаяние?
— Отчаяние. От того, что не нашел выход. Что в конце всё оказалось так жестоко. Так банально. Так безнадёжно. Что правы были не те сильные, «свободные» смертные, бросавшиеся без страха в клещи судьбы, верившие, что могут сломить любую преграду, но монстры, славящие богов ужаса и повиновения. Поклоняющиеся бездушному порядку космоса, где сильный пожирает слабого. «Балансу» природы, означающему, что есть муравьи и есть садовники.
— Монстры… резкие слова для кичащегося широтой взглядов.
— Я знаю. Это потому, что я решил сделать последнюю попытку.
Ман’ари поднял голову, уставившись на спину с немым вопросом. Он не торопил Волдишара, давал время подобрать слова.
— Я начну заново. С первого слоя льда.
— Что?
— Есть мир, что на устах у всех, и чудовища, таящиеся в бездне, жаждут его, как вампиры, собравшиеся над люлькой с младенцем-полубогом.
— Ты говоришь про Азерот. Он обречён. И без вторжения Легиона смертные и другие силы превратили нерожденного титана в калеку. Саргерас намерен разрубить, как поступил со всеми, но ему не понадобится, если дела будут дальше идти так, как идут.
— На это я рассчитываю. Я забыл, каково это, Эйягамиль – быть смертным. Бояться за ближних, чувствовать чужие страдания. Решимость, вызванную слепой верой. Надежду, эту горькую иллюзию — милосердную шлюху, готовую спать с каждым встречным из жалости. Но на сей раз я не буду ни глупцом, познающим впервые мир, ни наблюдателем, поклявшимся в невмешательстве. Хочу оценить эту новую жизнь со всеми знаниями, что собрал за свою толику вечности.
— Хочешь сломать себя?
— Да. Или нет. Это имеет значение, когда игра идёт краплёными картами? Лишь пытаюсь предугадать следующий шаг судьбы.
— Тебе придётся отказаться от силы. И познать горькую юдоль мудрости и знаний без возможности применить их. Уже ли могущественный Волдишар готов рискнуть, что его прирежут на грязных улицах человеческих городов?
— Возможно, страх и риск позволят мне обрести давно потерянный смысл. Возможно, если бы Саргерас отбросил силу и взглянул на мир глазами смертных, он увидел бы его достойным жизни. Свободы. Не порядка – свободы!
Ман’ари только кивнул. Дреней повернулся к брату, лицо его было жестким, без следов самоубийственного отчаяния.
— И я предлагаю своё могущество тебе.
— Нет. – Ответ был резким. – Никогда.
Эйягамиль вскочил, дернулся, словно невидимые цепи грозили разорвать его, а затем в гневе указал обеими руками на дальнюю внешнюю стену, и лавина зеленого пламени затопила комнату, взметаясь до потолка и оплавляя камень с металлом до состояния покорёженной скорлупки. Стиснув зубы, демон прошелся взад-вперёд, заламывая ладони. Его копыта разбрызгивали расплав тяжелой поступью.
— Трудно бороться с собой. – Сказал дреней.
— Я знал, что разговор придёт к этому. Считаешь, ты загадочнее тысяч древних чародеев, что призывали меня из Круговерти в надежде удержать и подчинить? – Он рявкнул, но тут же сел в кресло и устало вздохнул. – Не искушай, Волдишар. Если тебе дорога жизнь, не искушай, ибо мы братья больше, чем ты думаешь, и мысли твои открыты мне не потому, что непобедимы чары, но потому, что оба вышли из одной утробы. Я лишь сумел смириться. Ты – нет. Но здесь…
Он указал на сердце.
— …даже скверна не в силах выжечь боль от понимания, что, какой бы путь не выбрал я, всё приведёт к одному. Может, я знал это уж тогда. Может, потому и выбрал Легион. Но мощи твоей мне не нужно. Рассей её по ветрам магии и пусть твои мертвые мечты прорастут в благодатной почве Круговерти. Кто знает, быть может, они дадут сказочные плоды.
— Хочешь сломать себя?
— Не знаю. Мой черёд говорить – не знаю. Хочу не брать от тебя ничего, для начала. Мне нужно подумать. Эх, давай прощаться.
— До следующего тысячелетия, значит. – Дреней выдохнул, не решаясь отдаваться порыву, но всё же потирая влажные уголки глаз.
— Раньше, брат мой. Азерот… вроде камня преткновения, и, думается мне, там мы можем встретиться. Я лишь не знаю, в виде друзей или врагов.
— Мне не хотелось бы сражаться.
— Мне тоже. И знай, что, если кто-либо из смертных поднимет на тебя руку, я…
— Эйяг.
— Ба! Пустые угрозы. Может старый демон позволить себе нежность перед расставанием? Прощай.
— Прощай.

Сотворив замысловатый жест, дреней исчез в пурпурном вихре, поднявшемся от пола до потолка, словно тело его разлетелось на волшебные гранулы, устремившиеся в Круговерть – матерь магии, кровеносную систему миров. Эйягамиль остался в одиночестве, вслушиваясь в причитания бури, нерешительным зверем околачивавшейся у стен бастиона. Она пушилась, ярилась, но боялась заглянуть в логово более могущественной твари. Переменив позу, эредар уставился на доску, хотя мысли витали далеко за пределами шахматной партии. Фигуры представлялись живыми – теми, кого он знал, кем сам являлся, движимыми по игральному полотну планов неколебимой рукой высших сил. Чудовищ. Левиафанов. Он знал, что эти владыки бытия смотрели на него и всю вселенную так же, как он, Эйягамиль Палач Невинных, обозревал доску. Волдишар встал, так и не сделав последнего хода, но что толку, ведь, как ни перебирал варианты демон, всё сводилось в пат.

Вердикт:
Одобрено
Комментарий:

Цепляет. Оформлено стильно и со вкусом. Можно сказать, заставляет задуматься. Необычная трактовка событий. Любопытный подход к повествованию. Мне нравится. И даже очень. Заслуживает высшей оценки.

+15 уровней для персонажа Волдишар

Проверил(а):
Герцог Гаварский
Уровни выданы:
Да
10:29
14:18
682
18:52
0
Никак, решил догнать Кинга по производительности!
И это таки мощная ода абсурдизму.
19:01
-1
Ну так, пытаюсь.
21:14
0
Аналогично анкете. Персонаж не найден.
Мои аплодисменты