Кто злится на свою боль – тот непременно ее победит. © Иван Тургенев. Отцы и Дети.

Игровое имя:
Борвейр
Статус:
Жив(-а)
Раса:
Человек
Народность:
Штормград
Пол:
Мужской
Возраст:
23
Особенности внешности:

Для своего возраста, Эйден выглядит плохо. Тяжелая работа сначала дома, после в порту и в тюрьме оставила свои отпечатки. Его руки покрыты мозолями, кожа на них груба. На лице неравномерный загар, показывающий, что он привык работать под открытым солнцем. Волосы пострижены грубо, имеют черный, словно нефть, цвет. Видно, что юноша занимался стрижкой самостоятельно. На обратной стороне ладоней есть тюремные татуировки. Они хорошо видны, что говорит о том, что сделаны недавно. Взгляд человека сомневающийся, неуверенный в себе и в собеседнике. На лице, помимо загара, есть два хорошо видимых шрама. Один идет от носа, по левой щеке до уха, второй — от правого края лба, вниз. Нанесены они в разное время, поэтому внешне слегка отличаются. По тому, насколько растянутыми кажутся шрамы, можно понять, что получены они были в детстве или в юности. Глаза — черные. В них, как будто, покоится темнота. Иногда, крайне редко, застав человека за смятением, в них можно обнаружить странный, темно-синий блеск.

Тело Эйдена выглядит по-прежнему молодо. Несмотря на то, что на нем тоже есть множество следов избиения, татуировок, оно в отличной форме. Здесь работа руками явно сыграла в плюс. Слегка ассиметричная от крупного пореза, грудь накачана естественным трудом. Рельеф виден явный. На ногах также присутствуют следы избиения. Там они выглядят как посиневшие полосы, что, видно, остались от отцовского ремня. Из-за своих телесных дефектов, в одежде человек отдает предпочтение тому, что закрывает кожу максимально хорошо. На рубашку он обязательно надевает темный жилет, на ноги темные брюки. То, что скроет следы даже под лучами солнца. Не позволяет никому их видеть и обсудить, а если это происходит — грубо пресекает.

Тьма окутывает особенно плотно, когда Эйден нервничает. В эти моменты тело практически не слушается. Руки начинают дрожать, глаза перестают видеть, а уши — слышать. Этот момент довольно тяжело поймать кому-то, далекому от темы, но любой жрец сразу может заподозрить, что дело в бездне. Юноша любит одежду на размер больше своего, любит капюшоны и другие головные уборы, которые помогают максимально закрыть его от окружающих. Находясь в людных местах, он ведет себя особенно тихо: не замечая за собой, переходит с разговора на шепот; с обычных шагов на крадущиеся. Ростом он вышел средним, чуть ниже отца и матери, которые по людским меркам были высокими. Несмотря на невысокий рост, Эйден имеет привычку смотреть вниз, под ноги. При разговоре пытается избежать взгляда в глаза, боясь испуга или недопонимания.

Особенности характера:

Некогда послушный и спокойный ребенок сохранил одни качества, но утерял другие. Он все еще не позволяет себе проявлять излишних эмоций при посторонних, однако посторонними считает практически всех. После предательства от самых родных людей, довериться кому-то со стороны невозможно. Начав общаться с кем-либо, Эйден тщательно прощупывает почву на предмет лжи и лицемерия, и, как только находит такое, прерывает дальнейшие отношения. Если не находит — привязывается, держится за других как за опору. Это может перерасти в некую зависимость.

На нервах былое спокойствие снимается, а вся злость вырывается наружу. В эти моменты он повышает голос, рвет и мечет, зарабатывает проблемы. Успокоить словами его, к сожалению, маловероятно, зато удар по лицу моментально приводит в чувства. Некоторые из ранений на его лице были получены как раз таки после похорон матери, когда Эйдену пришлось жить в обществе в одиночку. В разговоре он старается быть учтивым, услужливым. Кому-то может показаться, что он слаб волей, но на самом деле он просто пытается избежать конфликтов, разочарований с обеих сторон.

Несмотря на скопившуюся злость, Эйден едва способен на убийство. Вид умирающего человека ассоциируется у него с отцом, а значит вызывает страх. К такому методу решения проблемы он приходит только в крайнем случае, который, с учетом его навыков, наступает очень редко. Улыбается только искренне, и только тем, в ком уверен. Для Эйдена улыбка есть нечто дорогое, что должно быть недоступно для окружающих. В собеседнике он акцентирует внимание на лице, на эмоциях, движениях. Борвейр уверен, что по этим сигналам может определить искренность по отношению к себе. Больше всего он уважает внешнюю и внутреннюю простоту, открытость, то есть полную противоположность себе.

Эйден раскрывает себя крайне неохотно. Часто, мимоходом, он даже представляется не своим именем. Это связано со страхом о том, что его фамилию кто-то узнает и будет расспрашивать, открывая старые раны. О прошлом также не любит говорить, хотя почувствовал себя гораздо лучше, когда выговорился вынуждено. Года идут, но эта боль, навязчивые мысли никуда не деваются. По ночам шепот напоминает о них, заставляет прогонять события в голове по новой. Когда разговор с кем-либо заходит на не желаемую тему, Эйден отводит взгляд, начинает запинаться и тяжело дышать.

За всеми защитными механизмами и привычкам, Эйден — простой человек. Он не держит обиду по мелочи долго, прощает другим их недостатки и странности, пытается наладить контакт. Столько лет без общества и, наконец, свободный выход в него. Тюремный срок за плечами, убитый внешний вид делают его не самым приятным собеседником для городских, но те, кто видят глубже, и являются аудиторией, перед которой он хотел бы выступить. Не находя собеседника, вечерами он говорит один. С кем? Не понятно. С детства Эйден боится показывать свои слезы на людях, поэтому на публике терпит все, что угодно, думая о происходящем только оставшись наедине.

Очередной удар латной перчаткой выбил пленника из равновесия. Он вынес три до этого, оставаясь не настроенным на диалог. В ставке было душно, особенно в той маленькой комнатке, где находился стражник и истязаемый. Дверь оставалась закрытой. Пленник не спешил говорить, потому что собирался с мыслями после задержания. Он схаркнул красный сгусток на стол, беря краткую, но тяжелую передышку.

— Подожди, подожди… — говорил хриплый голос между вздохами.

Истязатель согласился. Скрипя латами, он обошел стол и сел напротив. Вновь возникла тишина. Прошло несколько секунд, а может минут. Стражник перебирал бумаги, тщательно их изучая.

— И зачем такому молодому портить себе жизнь? Лучше бы тебе настроиться на разговор…

Собеседник настраивался. Ушло еще несколько минут, в течении которых Эйден периодически заявлял о том, что ему нужно больше времени. Ожидающий был гораздо старше. Это было слышно и по голосу, и потому, как он относится к своей работе. Нацеленный на результат, явно не получающий удовольствия от происходящего. Пленник поднял взгляд и смог, наконец, осмотреться. Здесь, на удивление, было достаточно уютно. Помещение не содержало отделки, было полностью деревянным, а в качестве освещения выступал единственный настенный факел. Темно, но не темнее, чем до этого.

— Я все расскажу. Просто вспоминал и… Ставил мысли в ряд. — отдышавшись, более спокойным тоном проговорил молодой человек. Стражник кивнул. Что-то во взгляде Эйдена выражало искренность и дознаватель, будучи мудрым человеком, согласился провести допрос по-доброму. Он пошел за чаем, оставляя пленника наедине с собой на добрый десяток минут. Эйден оперся локтем на стол, поддерживая свое лицо и стирая с него кровь. Конкретных, сформированных эмоций не было, но чувствовал он себя гораздо лучше, чем вчера. Дрожь спала. Парень воспользовался оставшимися минутами, чтобы передохнуть. Он откинулся на спинку твердого стула и прикрыл глаза. Лейтенант вернулся гораздо позже, чем планировал, еще и с двумя чашками горячего чая. Вернувшись на место, он передвинул чашку по столу к человеку напротив, а сам вновь стал перебирать бумаги.

— Ночной поджог, явка с повинной, так еще и поджог собственной недвижимости. За этим явно стоит длинная история, разве не так?

Эйден кивнул, сделал крошечный глоток и несколько раз моргнул, глядя на офицера.

— Очень длинная.

— Сейчас только утро. Можешь начинать рассказывать. — он посмотрел собеседнику в глаза с былой строгостью, давая понять, что не потерпит дальнейшей тишины. Приготовился писать.

Мой дед построил его больше пятидесяти лет назад. Тогда Штормград был чем-то, вроде обычной крепости. Земля внутри не стоила бешеных денег, а энтузиастов жить там находилось не так уж и много. Ныне торговый квартал, а тогда основная площадь крепости выделила под жилье высокой шишки внушительный квадрат земли.

Первоначальное жилище было превосходно. Брус толстый, настолько сухой, насколько это было возможно. Дед тщательно выбирал строительный материал, избегая даже намеков на гниение или прожженные участки. Жил он в нем редко, так как питал страсть к различным экспедициям и военным кампаниям. Стоит сказать, что я ни разу не видел его в живую. В двадцать первом до открытия темного портала дом был готов к проживанию. Несколько лет после завершения строительства, он проседал, поэтому с отделкой не спешили. Абрахам находился там не более ста суток в год. Жениться ему пришлось, кажется, лишь для того, чтобы жилище не пришло в негодность во время его отсутствия. Дед был скуп на обслуживающий персонал, видя брак как возможность заполучить его бесплатно. Женой стала дочь ближайшего фермера. Не знаю, как было в самом деле, но вряд ли брак был по любви. О его мотивации я уже сказал, а она, вероятно, желала для себя лишь благополучия.

Все это я знаю лишь из подслушанных разговоров между отцом и матерью. Со мной подобным никто не делился, позволяя лишь радоваться тому, что живу в самом сердце столицы. Я уверен, что дети в том браке тоже были формальностью. Инстинктивное желание продолжить род. После брака и до самой смерти на Первой Войне, дед жил в доме не больше месяца в год. Воспитание отца он делегировал жене, приказав ей «готовить» нового военного. Дом, впоследствии, стал принадлежать моему отцу, а после и его смерти — мне. Честно говоря, я не делал никаких документов, но… Похоже их уже сделали вы.

Через пять лет после заселения, в доме был сделан ремонт. Он был двухэтажным. Шесть спален, кухня, просторная столовая до двадцати гостей. Все было выполнено по последней моде и, в людском понимании, роскошно. Со спальни деда и еще одной, которая в будущем будет моей, выходил балкон. На стенах везде красовались различные картины. Ни дед, ни его жена ничего не смыслили в искусстве, однако увлекаться им было модно, а с золотом у этой семьи проблем не было. Дедушка был человеком армейской закалки — строгим, но справедливым. Ему были чужды эмоции и проявления чувств, поэтому никакой теплоты к сыну он не испытывал, но бабушка любила его больше всего на свете.

Излюбленный, богатый, мой отец не знал бед в детстве и юности. Его обучали всему, что только можно, однако ни в чем он так и не нашел себя. Пробовал изучать аркану, военное дело, политику. Отец ультимативно решил, что отпрыск также будет известным именем в армии, и не предоставлял сыну иного выбора. Джеймс — так звали моего отца, выбрал военное дело, посчитав, что там требуется меньше стараний. Ставь чуть старше, он тратил свободное время на игры и девок, пропивая деньги отца, а после, краснея, извинялся и обещал, что займется делом накануне. Так и не занялся.

Дед умер, когда моему отцу был двадцать один год. Стоит сказать, что Джеймс обрадовался тому, что наконец получит все “заслуженное” наследие. Конечно, он успел попасть в армию, но, путем взяток и договоренностей, почти все время находился в запасе. Протирал штаны в городских, чистых казармах, а когда рабочие часы кончались, шел отдыхать и выпивать. В конце концов, стать достойным военным ему не удалось. Даже тенью деда. В фехтовании он знал только теорию, ведь заплывшее к двадцати годам тело и физическая неразвитость не давала ему добиться результатов.

Он винил своего отца в том, что тот не дал ему раскрыться, найти что-то по душе и возможностям. Папа всегда знал, кто виноват, однако сам таковым никогда не был. Следуя примеру деда, жену он искал лишь для формальности. Чтобы родить новой прислуги, которую бы он попытался обучить. Искал среди простых, дабы полностью ими руководить. Такие браки, как по мне, длительные, но не счастливые. Женщина просто боится уйти из такой семьи, ведь обида мужа может испортить ее дальнейшую жизнь и оставить ни с чем. Молодые, амбициозные и меркантильные девушки не думали об этом тогда, поэтому с легкостью попадались на удочку. В конце концов он женился на одной из рядовых, останавливающихся в городе.

Я тоже стал требованием общества. В отличие от отца, даже родная мать относилась ко мне посредственно. Она чувствовала, что это ее обязательство перед отцом. Моим обучением никто не занимался. В качестве сделки с совестью была нанята гувернантка, которая обучила меня лишь разговору, письму и счету. Когда родители были вне дома, она подчищала наши запасы еды и выпивки. Я любил прятаться от нее, следить, а после рассказывал об этом папе. Он осуждал, но не переходил к действиям. Папа всегда знал, как жить по правде, по совести. Можно сказать, что он считал себя негласным судьей над всем своим окружением. В детстве мы почти не общались. Здоровались, я слушал приказы и безоговорочно их исполнял. В обратном случае получал по лицу, мать — также. Я неизбежно рос, становился больше размером, а значит способным делать более тяжелую работу. Разум мой тоже прогрессировал, и я стал понимать многие вещи, о которых не думал ранее.

Чай закончился. Допрос шел очень гладко. Пленник говорил спокойно, в мельчайших деталях. Лейтенант понял, что это надолго, потому снял шлем и положил его на стол. Перед Эйденом открылось аккуратное, выбритое и умное лицо. Волосы были распущены, и длина их была по плечо. Взгляд все еще был строгим, но Эйден, при помощи своих талантов чувствовал, как смягчается душа старика. По виду ему было лет шестьдесят, и, возможно, он смотрел на Борвейра как на непутевого сына. Напряжение в комнате снялось, чему Эйден был несказанно рад. Лейтенант поднял руки, словно отказываясь от информации.

— Стой, стой, стой. Это, конечно, очень увлекательно, но на кой черт мне надо?

Парень задумался. Действительно, такая предыстория была неуместна. В конце краткой интроспекции он лишь понял, что хочет выговориться. Дознавателю сказал, что предельно важно видеть картину целиком, дабы раскрыть его мотивацию. Солдат согласился и отошел за новой порцией чая. Он закрывал дверь, оставляя Эйдена со свободными руками. Пленник встал и обошел стол, оглядывая документы, которые так досконально осматривал Томас. В них было полное досье на парня, документы на дом, который до сих пор принадлежал по ним отцу, а также краткое описание произошедшего. По спине пробежал холодок от того, какая ответственность может ждать за сотворенное, насколько маловероятно его помилование. Имя отца также сыграло на настроении негативно. Борвейр вернулся за стол и дождался офицера.

— Сколько мне светит? — спросил его с порога, всеми силами стараясь не выдать свою тревогу.

Лейтенант был человеком не спешным. Он сначала протянул парню чай и позволил выпить, после аккуратно присаживаясь на свое место. Эйден постарался вернуть бумаги в то положение, в котором они лежали до его осмотра, но слабая улыбка представителя закона давала понять, что он все же заметил неладное.

— Соседей не задел. Жег именно свой дом. Максимум полгода отработаешь в лагере, хотя… — он приподнял взгляд к потолку, с которого свисала паутина — Думаю, обойдется. В управлении чуть ли не праздник устроили, узнав, что эту чертову рухлядь не придется выкупать. — эти слова не грели сердце Эйдена, но тревога сменилась тоской и сомнением. Вновь повисла пауза.

— Если что, ты можешь продолжать. — настоятельно, но мягким голосом сказал стражник, откидываясь на спинку стула. Он проверил, что запер за собой дверь. — И… Поверь мне, я хорошо вычисляю ложь.

Детство кончилось быстро. Как уже говорил, практически сразу я был загружен какой-либо работой. Я пытался делать ее превосходно, чувствуя некий трепет и любовь к родителям. Трудно сказать, осталось ли что-то из этих чувств сейчас. Отец бил за каждую провинность, за каждую неправильно, по его мнению, выполненную работу, да даже просто так, когда был в плохом настроении. Я не мог противиться и, тем более, дать ему сдачи. Чтобы не оставлять на мне синяки, которые могут увидеть на улице, он прикладывал толстый слой ткани или бил куском мыла в носке. При чем на людях он казался идеальным отцом. Нет, не передо мной, перед окружающими.

В глазах матери я видел сожаление, страх за мою жизнь, но обстоятельства сложились так, что у нее не было право голоса или протеста. Она все еще была зависимой и в плане карьеры, и в плане места жительства. Она была гораздо ниже званием, чем отец, а он не спешил помогать ей подняться. Иногда мы оставались одни и я рассказывал о том, как меня бил отец. Я очень хорошо помню, как она старалась избегать меня взглядом, старалась спрятать эмоции, чтобы я вдруг не подумал, что происходящее неправильно. Я допускаю, что в тот момент ее сердце обливалось кровью.

В двенадцать лет я занимался отоплением самостоятельно — рубил дрова как мог, топил печку. Если дома было слишком холодно — отец заставлял меня ночевать на улице. Он хотел, чтобы я пожил в условиях хуже, чтобы осознал свой долг перед ним, и радовался тому комфорту, что у меня был. Это помогало. Я помню, что в те года не испытывал жалости к себе. Действительно думал, что происходящее было справедливым. «Все по совести» — как говорил отец.

В то же время папа перестал платить гувернантке, и она со скандалом ушла. Женщина практически месяц отработала в ожидании оплаты. Когда она напрямую спросила отрезвевшего за долгое время отца, он сказал что я достаточно образован и она “наработала лишнего". Помню, она даже мне наговорила тогда гадостей. Говорила, что я ужасен, бездарен, не нужен никому — даже собственным родителям. Я стойко принимал эти слова, ведь позволял себе плакать только по ночам. Было страшно, что отец услышит и примет как проявление слабости. По ночам тоже печку приходилось топить, поэтому сон был паршивым, но дело мне нравилось. Закончив работу я любил сесть прямо на траву или снег, и просто наслаждаться окружающим покоем. Это в полной мере позволяло выплеснуть эмоции и окунуться в тишину, подумать. Я смотрел на огромный, красивый дом и он не казался мне родным. Там было будто холоднее, чем снаружи, и я очень нехотя туда возвращался. В пятнадцать папа впервые разбил мне лицо. Это было связано с тем, что при подъеме на второй этаж, под его ногами хрустнула и вылетела ступенька. Он едва не упал в самый низ и заявил, что виновата моя невнимательность. Я должен был делать мужскую работу по дому, когда он был на работе или отдыхал, то есть всегда. Разумеется, я принял это на свой счет и побежал чинить.

Мать он, к слову, по началу тоже бил, но гораздо реже. Происходило это тогда, когда дома было недостаточно чисто, еда была пересолена и так далее. Он считал, что для хорошей жизни все должны работать, причем по совести. При этом себя он назначил неким контроллером этой работы, меркой качества. Задачи озвучивались каждый день. Видя, что я хорошо справляюсь, он увеличивал нагрузку, добавлял что-либо до тех пор, пока я не справлюсь. После, меня ждало наказание и снижение этой нагрузки. Сейчас я понимаю, что это очень эффективный алгоритм, но только с рабами.

Мне было семнадцать когда отец лишился должности. Старые знакомые, питающие уважение к деду, но быстро потерявшие его к сыну, не стали держать прожорливого в запасе. Предложили командировку, но тот отказался. Посовещавшись, решили уволить даже без его участия. Тогда все покатилось в яму. В первую очередь потеря работы сказалась на содержании дома, ведь ремонт и обслуживание требовали не только трудовых, но и материальных затрат. Все это в первую очередь касалось красивых картин и сада. Создавать богатство стало неоткуда, и, несмотря на отличное место и большую площадь, я чувствовал как наше жилище начинает болеть.

Болел и я, и все остальные. Сходили с ума — отец без работы, я без образования и цели. Этот дом — бомба замедленного действия. Когда он, наконец, перестанет нас терпеть? Когда золота будет недостаточно на налог и мало-мальское содержание? Нас ждала неизбежная нищета и ссоры. Пускай раньше все было плохо, но зато стабильно. Сейчас стало хуже, а под ногами не чувствовалось никакой опоры. Пятьдесят лет здесь гнили доски, как и души.

Я ушел. Не стал давать отпор отцу, протестовать. Просто забрал свою вторую майку, единственные сандали и задержался на прогулке. Любил тогда гулять в порту. Даже сейчас там можно встретить всякие дикости и интересности, а тогда я, молодой и тупой, стремился все их пощупать. Позже это не раз оборачивалось мне проблемой, но сейчас не об этом. Я безрезультатно сидел и думал над тем, что делать дальше. Мне не хотелось жить в этой семье, но я жалел мать. Она бы не потянула все хозяйство на себе, будучи военной сама. Новые компании периодически заставляли ее отъезжать. Отправляла все, что платили в качестве жалования, все до медяка. Вряд ли она любила меня, скорее жалела в ответ, и подавно не любила отца.

После потери им должности неизбежно возникла ситуация, при которой матери он оказался не нужным. К этому человеку у нее оставалось лишь одно чувство — страх. Поднялся вопрос об их расставании и, одновременно с этим, моим переездом. Джеймс много пил в то время, видно, переживал утрату работы и твердой почвы под ногами. На мягкое предложение разойтись от матери, он отреагировал грубо — вступил в драку и сломал ей ногу. Хельга была женщиной сильной, но только на войне. Дома, не чувствуя угрозы и вражды ее сердце становилось теплее. Таким образом, она позволяла себе отдыхать, а отец пользовался этим состоянием, дабы поставить жену на место. Он был хозяином дома, а значит руководил процессами. Наш уход означал их окончательное падение.

Сломанная конечность не позволила маме отправиться на следующую компанию. Она осталась дома, а нехватка золота достигла своей критики. Мы задумались о продаже дома. За годы без деда, без должного обслуживания, уже на тот момент жилище выглядело плохо. Отделку просто необходимо было менять, но возможности и желания не было. Нужно было работать и приносить золото в семью. Папа начал продавать предметы искусства, роскоши за сущие копейки, зато быстро и много. Появившиеся средства он пропивал один. Никто не хотел дружить и пить с человеком, который, фактически, является ничтожным во всем. Он не мог поддержать ни один диалог со сверстниками, поэтому они стали постепенно растворяться.

Я легко нашел работу в порту. Сначала грузчиком, потом техником на кораблях. Побеги из дома, жизнь на улице и первый заработок в пятнадцать поддерживали мою физическую форму. Я был хорошим работником, делал по совести. Другие замечали это, уважали. Я впервые получил признание. Там мне нравилось гораздо больше, чем дома. В конце концов я принял решение несколько дней пожить прямо в доках. Организовал себе небольшую спальню на складах, договорился со стражниками.

Мама поправилась. Мы встретились у меня на работе вечером. Я был чертовски уставшим и взмокшим. Предложил отойти до складов и посидеть там. Мы спустились к морю и сели на причал, спуская ноги прямо к воде. Я посмотрел на нее и, наверное, образ с того дня сохранился застывшим в моей голове до сих пор. Светло-рыжие волосы всегда были собраны в хвост. Лицо строгое, прямое. Во взгляде я чувствовал доброту, тепло в свою сторону и не мог ответить чем-то иным. В одежде она была скромной. Среди гардероба было много одежд и лат со знаменами, но будучи в отпуске, она старалась быть блеклой на фоне других. Я вырос, и теперь мы с ней были одного роста. Сидели долго и, поначалу, молчали. Я покурил, она впервые узнала, что я этим занимаюсь. Мама расстроилась, но не была удивлена. Я тоже расстроился, ведь не подумал о ее чувствах. Разговор предстоял ожидаемый.

— Как ты вообще живешь здесь? Это ужасно… — она оглядывалась. В порту, разумеется, было сыро и грязно. Жить прямо здесь, даже не в таверне было невыносимо. Постоянно стоял шум.

— Здесь спокойно. Здесь гораздо меньше работы. — под спокойствием я подразумевал не тишину. Руки тогда были в мозолях от жестких, деревянных ящиков. Хельга все это видела, будучи внимательной женщиной и, в конце концов, моей матерью.

— Тебе лучше вернуться домой. Я выйду на работу и пришлю золота, а ему ты сможешь дать отпор. — она начала убеждать меня вернуться. Я был настроен решительно. Мне не хотелось находиться в помещении, где прошло мое ужасное детство.

— Домой? А дом — это где? Мне кажется так называют место, где чувствуешь себя родным.

— Я понимаю, но здесь гораздо больше рисков… Возможно ты ждешь, что я помогу тебе поступить на службу, но… Мне бы не хотелось. Я хочу, чтобы ты отдыхал...

Я хмыкнул. Эмоции в тот момент зашкаливали. Хотелось выговориться, но доверия было недостаточно. Искренность в глазах и словах подсказывали, что в этой женщине, наконец, проснулся материнский инстинкт, но где он был все это время? Сейчас я понимаю, что в сорок лет у нее проснулась мудрость и, возможно, совесть.

— Не пойду. — ответил я решительно, пускай душу терзали сомнения.

— Но…

— Я подумаю, мам. Давай поговорим потом. — не дал ей договорить. Я перебил, хотя никогда ранее не позволял себе подобного. Она удивилась этому еще сильнее, чем курению, но, кажется, понимала причины.

— Я буду здесь еще четыре дня. — поникшим, потерянным голосом сказала, поднимаясь на ноги.

Я кивнул ей на прощание и остался один. Какая-то дикая обида, чувство несправедливости давило грудь и я, впервые за долгое время, дал эмоциями вырваться. Неужели теперь я был ей нужен? Только когда стал взрослым и самостоятельным. Возможно она задумалась о своей старости? Плакал недолго, но всю последующую неделю мою грудь жгли эти мысли.

Я вернулся домой только через год. Не знаю, какой из бесов меня дернул, но решил проверить, как там отец. Знал, что мама уехала, но не писал ей, хотя очень хотел. Дома обнаружил лишь разруху. Некоторые доски под ногами предательски гнулись и скрипели. Обои слезли. Картин не было, повсюду стояли пустые бутылки и тарелки с недельными, если не месячными объедками. Отца не было.

Стоит сказать, что за год в порту я стал довольно известной личностью. Несмотря на всех демонов в голове, я делал работу добротно и мои руководители, видя это, стремительно нагружали меня новыми зонами ответственности. Я больше не жил в доках, ведь денег хватало, чтобы позволить снять себе комнату. Я называл домом ее. Там чувствовал себя в безопасности, в меру комфортно. Давно была выработана привычка жить не по аппетитам, а по возможностям. Пускай то помещение было в еще худшем состоянии, но находясь здесь, в когда-то достойном и роскошном доме, помня его таким, и видя перед собой разруху сейчас, по спине невольно пробегали мурашки. Если до этого я допускал мысль о том, что получал такое воспитание потому, что был плохим ребенком, сейчас я был уверен в своей правоте. Если отец не смог содержать на достойном уровне даже дом, то что говорить обо мне? Мне просто не повезло. Я присел на кухне, чтобы осмотреться получше и подумать.

Папа вернулся через несколько часов. Он был явно выпившим, но я никогда не осуждал. Поздоровался с ним кивком, ожидая диалога, к которому готовился весь прошедший год. Его не последовало, ведь Джеймс, кажется, не замечая меня, упал прямо на пол. Я принял решение подождать, пока он не проснется. Несмотря на позднюю весну здесь было ужасно холодно. Топить или убираться я не собирался, ведь больше не считал это место домом. Чувствовал себя не комфортно. Ходил, переступая мусор на полу, и рассматривал оставшиеся предметы, портреты, посуду. Проснулся отец только под вечер. Ему было очень плохо, но помогать я не собирался, не сегодня. Сидел за огромным, ободранным столом и ждал, пока он встанет самостоятельно. Завидев меня эмоции на лице папы преобразились. В нем проснулся былая жестокость, обида за мое отсутствие. Он лишился единственного, преданного слуги и сейчас жаждал выяснить отношения. Я был к этому готов. Он, завидев то, что я был гораздо больше и сильнее его, не торопился с руками.

— Неблагодарная сволочь, после того как я обеспечил тебе ВСЕ ЭТО?! — его голос заметно постарел, как и лицо. Этот звук резал меня прямо по сердцу, выбивал из равновесия. Трудно было поверить в то, что мне его жаль. Он стоял передо мной. Предательски похожий внешне, но спившийся, едва стоявший на ногах и поседевший в свои без пары лет пятьдесят. Я чувствовал страх, что однажды стану таким же, как он, но вместе с этим убеждал себя, что нужно прыгать выше. Помню, как после подобных слов в детстве он всегда начинал меня бить, но сейчас лишь замахивался. Чувствовал, что я больше не боюсь. Я выждал пару секунд, чтобы понять, что он не собирается нападать. Руками он тыкал на всю ту рухлядь и старье, что было вокруг, презентуя это мне как хорошее обеспечение.

— Что это то? Разруху? Ты бы хоть бутылки убирал. — я указал ему сначала на одну, после на вторую и третью… Они здесь были повсюду. Напитки, далекие от элитного сегмента.

— Они у тебя что, жрать просят?! — Папа был особенно озлоблен на замечание. Он не ждал от меня такого. В тот момент его лицо выражало...

— Ты слишком много отвлекаешься, Эйден.

Пленник поднял взгляд и обнаружил, что уже находится не на допросе. Атмосфера обязательства и тревоги растаяла. Стражник видел его жажду выговориться. На этот раз оба пошли на улицу. Бумаги остались в тесной комнате, дальнейший разговор был не для протокола.

— Ты сжег дом на зло отца, серьезно?

— Нет. — последовал тяжелый вздох. С момента начала допроса прошло не менее нескольких часов. На улице стоял весенний холодок, поэтому Эйден слегка трясся. Табак казался мерзким, но охладить голову требовалось.

— Давай договоримся. Кратко о ваших чувствах и больше по делу, я все понимаю, но...

Прохожие, кажется, совсем не обращали внимание на двух стоящих. О пожаре, конечно, говорили, но как бы стар и огромен не был тот дом, к обеду все разговоры прекратились. Никто не пострадал, поэтому инцидент был быстро забыт.

— Я просто хочу, чтобы вы… ты понял. Папа был озлоблен на меня, но понимал, что он слабее. Я испытывал дикое отвращение. Смотрел в это лицо словно в океан воспоминаний. Кровавых и жестоких, но вместе с этим я молился о том, чтобы не пойти его дорогой. Мне хотелось порезать ему горло, но в таком случае, чем бы я отличался от него, хм? Так или иначе люди регулируются своим окружением, и для тех, кто не убежден в своей сознательности, становится крайне сложно это превозмогать. За что этот человек оказался моим отцом? Этот дорогой, неподъемный для старика дом. Старика, который слишком жадный, чтобы продать его дешево и слишком гордый, чтобы продать дорого. Дом стал камнем преткновения.

— Не разгоняйся. — видя, что пленник вновь перешел к повествованию, стражник рукой остановил его, откладывая дело до кабинета.

— Мне вот просто интересно, чем ты займешься дальше?

— Буду жить. — Эйден улыбался, глядя на весеннее солнце. Сигарета тлела без его участия.

— Все так просто? — не веря в такую инфантильную реплику, стражник нахмурился. После всего сказанного, поверить в это было действительно сложно.

— Осталось отпустить прошлое.

Вместо тысячи слов, можно сказать, что папа стал торговаться со своей совестью и самолюбием. Он не мог выгнать меня, и, вместе с этим, больше не мог наказать. Выглядел жалко, беспомощно. Тогда запил еще больше, только чтобы утопить свой позор. Я не простил, и не собирался. Папа был близок к смерти в своем состоянии. Так бывает, когда тебе почти пятьдесят, а ты всю жизнь только и делаешь, что пьешь. Это закономерность, что-то ожидаемое. Несмотря на всю ненависть и обиду, я не хотел его смерти. К матери у меня были странные, непостоянные чувства, но я точно не хотел разбивать ей сердце. Почему-то казалось, что она любит, или, как минимум, любила его.

Я не верю в брак без любви. А вот то, что меркантильность может вызвать ее имитацию — вполне.

— Тронешь мать — отрежу голову. — наконец ответил на его реплику. Казалось, что пауза была огромной, но это была единственная мысль, которую я хотел донести до отца.

Я чувствовал очень противоречивые желания. С одной стороны хотелось избавиться от дома, а с другой — привести его в порядок. Я стоял где-то между двух этих мыслей, и все не мог решиться. С нашего разговора в порту мать так и не явилась. Я знал, что война идет за войной, не давая ей ни минуты на передышку. Почему-то я даже не думал о возможности ее смерти. Мы явно не договорили в прошлый раз, и я всем сердцем желал продолжить, ведь уже созрел.

Думал, что приведу ее в отремонтированный дом и, наконец, заживем. Решил начать со смены полов, посчитать сколько досок нужно и какой длины. Приходилось так или иначе переставлять мебель, различные вещи. Отец больше не мешал. Он либо был пьян, либо спал, либо боялся ко мне подойти. Но я все-равно чувствовал тоску и страх, трогая вещи из детства. Что-то словно возвращало меня туда, и я замерзал. Терял контроль над собой, отдаваясь воспоминаниям полностью. Это было так реалистично, я словно переживал эти моменты снова. В них постоянные крики, ссоры, меня или мать бьют. Помню, как он бил меня головой о дерево, топил в бочке за то, что я оставил воду на солнце и она нагрелась. Я не прощал ничего из этого отцу, но… Все просто притупилось в памяти, а сейчас, перебирая “ключи” к этим моментам, моя злость вспыхнула опять. Я ушел, чтобы не натворить бед и подумать.

Я не появлялся дома следующие четыре года. Вдоволь хапнув воспоминаний, я стал избегать этого места. Взял гораздо больше работы, чем до этого и, справедливо будет сказать, заработал неплохое состояние. Я считал, что нужно подрасти, стать мудрее, прежде чем лезть туда и разбираться со своим прошлым. С отцом окончательно оборвал контакты, но матери стал писать. Она, к моему великому счастью, отвечала. Прыгала с одной компании на другую. В то время у меня уже были некие боевые навыки, но вряд ли они были применимы на фронте… Я предложил свою помощь, но она в суровой форме отказала. Мы продолжили переписку и по тому, как быстро она отвечала, я понимал, что она все еще питает ко мне чувства. Я к ней тоже.

В своей комнате сделал ремонт, но что-то все-равно было не так. Мое новое место казалось безжизненным. В нем не было ничего, за что цеплялся бы мой глаз. Внезапно почувствовал себя одиноко. Мне казалось, что я зажат в тиски и, что у меня нету никаких возможных действий. Слишком неуверенный в себе, я стал искать поддержку в разговорах. Тогда много у кого спрашивал мнения, но все сходились на том, что мне стоит просто уехать и оставить прошлое. Самые близкие друзья знали о том, как я провел детство, но их было всего два. С появлением моих новых, не совсем здоровых увлечений, они стали отстраняться. Видя во мне изменения, они пугались и не хотели рисковать своим присутствием рядом. Общения стало меньше, зато времени для размышления — гораздо больше. Я был не в состоянии уснуть от мыслей, давящих на голову. Я решил, что не буду возвращаться в дом до тех пор, пока мама не вернется. Знал, что она поможет, что не обделит советом. Иногда часами сидел в темноте, закрывая глаза, но все еще чувствуя окружение. Я словно падал в омут, в гибернацию, с каждой новой секундой надеясь на то, что она постучит в дверь. Этого не происходило.

Полгода назад мама перестала отвечать на письма. Я делал запросы, приходил в ставки командования и требовал ответа о том, где она. Объехал все штабы, все посольства, все, что только можно было. Я поговорил, наверное, с каждым из существующих начальников Альянса, и все обещали разобраться, написать. Бросил работу, ведь страх заставлял руки дрожать, а в душу вселял неуверенность. Больше не был тем сильным и исполнительным. Сбитый с равновесия я не стал пить, вспоминая о том, какими последствиями это обернулось отцу. Опять заперся в комнате и отдался темноте.

Через месяц пришел ответ о том, что мать мертва. На каком-то «расколотом берегу» она попала под штурм летающего вражеского корабля и… От нее не осталось даже видимых останков. Я получил официальное письмо и пошел, чтобы рассказать отцу. Он, как и ожидалось, был мертвецки пьян. В сердце колотила жалость, но мне он нужен был трезвым. Я закрыл его на замок, оставляя внутри без запаса выпивки.

Перед тем, как запереть отца, я забрал все вещи матери. Меня убедили, что останков нет от слова совсем, но хоронить было необходимо, поэтому я решил придать земле все ее вещи. Не оставил себе ничего. Сложнее всего было отказаться от материальной памяти о ней, но, опять же, моей целью сейчас было избавиться от прошлого. Под ночь ушел из города с внушительным на вид мешком, содержащим ее вещи. Стражники на воротах остановили, но поверили моему рассказу. Видно, у меня убедительный взгляд или говор. Я пошел на место, куда раньше сбегал из дома. Оно было недалеко от городских ворот, буквально в нескольких километрах. Верхушки деревьев, до сего места плотно прижимающиеся друг к другу и не пропуская лучи солнца, наконец, расступались, выводя на возвышенности небольшое поле. Оно было густо покрыто травой. Я помню как ложился, приминая траву собой, и смотрел в небо. Это было бессмысленно, но нескольких часов вдали от тирании хватало, чтобы привести мысли в порядок.

Сейчас же лил дождь. Я продвигался по знакомым тропинкам сквозь заросли. Обходился без света, ведь прекрасно научился видеть в темноте. Километр пересеченной местности занял у меня около часа. Я все же вышел на знакомое поле. Сейчас оно было освещено лишь лунным светом и, несмотря на грязь и сырость, все еще выглядело восхитительно. Я поймал себя на мысли, что даже в такой момент, это место вызывает у меня положительные эмоции, когда дом, в любом случае, угнетает. Я положил мамины вещи на траву, а сам стал выбирать участок. Из инструментов с собой была лопата. После я планировал заказать хорошее надгробие и установить его на помеченное место. Вырывал траву руками, а после принялся копать. Это было очень тяжело. Мышцы отнимались, а сырой грунт казался просто неподъемным. Я провозился до утра, вымотавшись и физически, и морально. К рутинной, тяжелой работе я привык, но обстановка нагоняла мне в голову мысли о матери, о смерти, о том, что придется вернутся домой. Наконец, избавившись от мешка и закопав яму, я позволил себе заговорить к ней.

— Я обещал поговорить.

Она, к сожалению, не ответила. Я внезапно почувствовал себя ужасно виноватым. Полились слезы и я упал к ней без сил. Капли дождя размазывали грязь по лицу, и я лежал так некоторое время. Сердце в груди колотилось от осознания моих ошибок, о том, что мы не договорили. С каждой секундой на холодном грунте я ждал, что она ответит мне оттуда, но этого не происходило. Я пролежал, наверное, пару часов. Выплакал все, что накопилось, подумал. Когда я поднял голову, начинало светать. Лес был в сумерках, а я чувствовал, что внутри меня стало темнее. Нашел камень и положил на место, где закопал мамины вещи. Позже я вернусь туда с хорошим надгробием. Добрался до дома с трудом, адская усталость с рук и головы распространилась и на ноги. По пути я запинался, наверное, сотню раз. Падал каждый второй из них, но поднимался и шел дальше. В голове был туман.

Вернулся убитый. Зашел в дом и сел на ближайший стул. В груди давило от печали и неуверенности. Туман получилось отогнать, но я чувствовал риск его возвращения. Слезы все еще лились, но были не осознаны, а значит не имели цены. Отец спал на стуле напротив. Он хотел выйти, но я не выпустил. Думал, что управлюсь за пару часов, а занимался могилой до утра. Джеймс никак не отреагировал на мое возвращение, а я игнорировал его.

Я так устал от всего этого, от родственников, которые тянут на дно, от прошлого. Просидел так несколько часов. Солнце уже стояло высоко, но я не собирался выходить. Мне хотелось разобраться, и вновь я пустился кругами по дому. Заходил в каждую комнату, смотрел на вещи сквозь четыре года, вспоминал. Многие спальни уже покрылись паутиной, использовались отцом как комнаты для мусора. Абсолютно все здесь было приведено в негодность, старанием одного, не способного любить, человека. Я пришел к выводу, что проблема была только в этом.

При этом Джеймс вряд ли любил себя, иначе не выглядел бы сейчас так. Все травмы из детства, оставшиеся на моем теле лишь шрамами, сейчас, кажется, вновь болели. Воспоминания плыли в голове, сменяли одно другим и не давали мне успокоиться. В этом месте мне было не по себе. Я смотрел в окно, через которое сбегал, едва не ломая себе шею. Смотрел на свой учебный стол, об который меня били головой. Все здесь говорило лишь о плохом, а можно ли назвать такое место домом?

И все же я не мог просто взять и уйти. Я чувствовал незавершенность, не сведенные счеты с этим местом и его обитателем. Спускаясь по лестнице обратно вниз, у меня под ногой хрустнула и провалилась ступень. По спине пробежал холод. Это была та самая ступень, из-за которой отец впервые разбил мне лицо, когда чуть не упал. Сейчас, будучи взрослым и состоявшимся, я запнулся об нее, подвернул ногу и, стремительно, едва не кувырком спустился на первый этаж. Оказавшись внизу, я осмотрел себя. Кроме подвернутой ноги я получил несколько несерьезных ушибов и… Не почувствовал никакой злости ни к дому, ни к отцу. Это казалось крошечной мелочью сейчас, но, вспоминая реакцию отца, все мои догадки лишь находили подтверждение. Он сидел спиной ко мне.

— И за это ты разбил мне лицо?!

Злоба пробирала меня полностью. Я должен был выяснить здесь и сейчас. В глубине душе надеялся, что был еще какой-то фактор, что я действительно провинился. Я подбежал к отцу и дернул его за плечо, разворачивая вместе со стулом к себе. Ответа не последовало. Папа не дышал.

Я выдохнул, так и не получив ответа на свой вопрос. Тело пробило слабостью, безысходностью. За двадцать два года я так и не получил ответа на главный вопрос — За что?.. Нужно было уйти, но… Я чувствовал, что не могу. Не могу просто выйти за дверь и оставить боль здесь. Отец все еще сидел за большим, некогда обеденным столом. Я смотрел на эту картину.

В полной темноте, с паутиной по углам. В середине комнаты стоит ужасно старый стол, а за ним сидит труп моего отца. Каждая мелочь здесь напоминает мне о боли, о моей несправедливо тяжелой жизни, а я стою по центру, бессильный, не имеющий ответов ни на один из своих вопросов. Я был уязвим перед домом, который так и намеревался поглотить меня своими глубинами. На размышление ушла секунда. Это место — пристанище жестокости, преисподняя, а поэтому оно должно гореть. Я отправился в доки и подождал ночи, там выкрал горючего и отправился домой. Закурил, предчувствуя долгожданный финал. Готовя его к сожжению, я наконец смог почувствовать твердость и, некую его завершенность. Отца тоже причислял к дому, поэтому посчитал, что он тоже должен сгореть, к тому же… К моему возвращению его тело начало закономерно видоизменяться. Я обливал тщательно, каждый угол, каждую вещь, которая делала мне больно. Когда все было готово, моя сигарета подходила к концу. Я вышел за порог и бросил окурок внутрь.

— Понятно. — настроение Лейтенанта знатно испортилось от этой истории. Она была завершена.

— Не помню, что было дальше.

— Это не важно. — он постучал бумагами по столу. — Я помню.

Солдат удалился из комнаты, оставляя Эйдена в одиночестве. Юноше стало гораздо легче, спокойнее. Мысли упорядочились и перестали давить. Лишь одна не давала покоя — могилу он так и не сделал. Стражник вернулся без бумаг, они вновь вышли проветриться. Уже вечерело, допрос шел практически весь день, но, так или иначе, теперь у представителя закона была максимально полная картина.

— Не мне судить, но отца ты сжег зря.

— Нет.

— Спустить это с рук не получиться, ты понимаешь?

— Отсижу. Мне нужен один день.

— Увы, суд сегодня.

Все дело было собрано в мельчайших подробностях, поэтому суд назначили сразу. Эйден знал, что понесет ответственность за скрытый труп отца, к тому же, в его самостоятельную смерть лейтенант, видно, не поверил.

Год в тюрьме пролетел мгновенно. Там, за решеткой, он наконец нашел время привести свое состояние в порядок. Тьма из его головы, конечно, никуда не ушла. Все еще слабый ментально, но возмужавший, вышедший из под стражи он, впервые за жизнь, почувствовал себя свободным. Разумеется, он сразу пошел к маме. Нарвал по пути красивых цветов, взял из доков инструменты, доски.

В поле нынче было совершенно спокойно. Юноша без труда нашел грубую могилу матери. Она больше не вызывала страха или горечи, лишь чувство, напоминающее любовь и тоску.

— Спустя год я все же принес тебе цветы. Прости.

Ответа вновь не последовало. Эйден вздохнул, ведь это было ожидаемо. Сколотил надгробье — приколотил к щиту доски с двух сторон, делая подобие надгробия, вырезал ножом

Хельга Борвейр

16 до ОТП — 32 после ОТП

Закончив могилу, он поговорил с ней еще около получаса. Попрощавшись он позволил себе уйти с чувством выполненного долга.


Зашедший настолько далеко во Тьму, он не мог выйти из нее без последствий. Шепот, разговоры самим с собой, смерти друг за другом оставили частичку внутри Эйдена. Это неизбежно повлекло за собой как положительные, так и отрицательные моменты. Из положительного можно отметить только то, что теперь он может насылать ее на других, проникать в их разум, ослаблять, копаться там, находить ложь… Он может жечь их своей Тьмой и злобой, но только в том случае, если злоба искренняя.

Однако каждый раз, воспользовавшись этим инструментом, он чувствует тоску. Голоса из прошлого, события перед глазами. Все это вновь выбивает его из строя, устраивая подобие похмелья. Каждый раз, обращаясь ко Тьме, он сильнее вбивает ее в себя, лишая возможности излечиться. Каждое новое утро становится все безрадостнее, а обстоятельства не имеют на это почти никакого влияния. Секреты других, которые он узнает при помощи Тьмы, чаще разочаровывают, чем радуют. Энергия тщательно выбирает, что бы показать ему то, что покажется мерзостью, оттолкнет от изучаемой личности.

В тюрьме приходилось активно пользоваться этими навыками. Будучи слабым морально, его крайне часто пытались раздавить. Тьма помогала разгонять сомнения, давать отпор, либо же смягчать других. Он прекрасно осознает, какие последствия могут наступить из-за применения этой энергии в стенах города или королевства, но уже не сможет прожить без нее. В страхе, он научился прятать это в себе, обращаться ко Тьме так, чтобы никто не увидел и скрывать ее присутствие после применения. Лишь редкий проблеск в глазах способен выдать эту тайну.

За время работы в порту, Эйден приобрел множество навыков. Дома его научили лишь базовой грамоте и счету. Повзрослев и покинув дом, он был вынужден найти работу. Взяли только грузчиком. Работы было много, она была очень тяжелой, но за первое время, выкладываясь на свой максимум, дабы прожить период лучше, он значительно улучшил свою физическую подготовку. Никаких тренировок не понадобилось, лишь тяжелый и качественный труд. Видя в молодом человеке честность в своем деле, его стали наделять большей ответственностью. Он принимал и отгружал груз, проверял его целостность, управлял складом в доках. Все это пришло лишь со временем, но одарило Эйдена навыками управления, базовой психологией. Именно там, общаясь с жадными, отвратительными Борвейру торговцами, он научился разбираться в людях, находить ложь в их словах. Поймав лгуна с поличным, он решал вопрос по справедливости. Старался не ломать никому бизнес или жизнь, прибегал к дипломатии.
Достойным бойцом он стать так и не смог, именно поэтому его не взяли в армию в молодости. Тем не менее, сейчас, став свободным, он планирует наверстать упущенное и обучиться искусству войны, тем более сила в руках позволит ему стать хорошим войном.

Мировоззрение:
Истинно-нейтральное
Вера:
Нет
Пояснение к верованиям:

Уверовать в Свет у Эйдена не было ни единого шанса. В церкви он был лишь единожды, когда вновь убежал из дома и остался там переночевать. Место показалось ему страшным, полным, словно, пьяных людей. Сам Свет ему кажется ложью, панацеей, которая только делает видимость, что решает проблемы.

Знание языков:
  • Всеобщий
  • Шат'яр
Пояснение к языкам:

В потемках комнаты, когда душу сдавливает волнение и хочется выговориться. Он открывал глаза и не видел ничего. Собеседников в этом доме не было, а за пределы выходить было нельзя. Эйден сидел на кровати и жаловался, казалось, самому себе. День за днем, но однажды темнота комнаты сказала что-то в ответ. Непонятный, тонкий голос. Неизвестный язык. Молодой парень, с разбитым на много раз сердцем, стал обращаться к ней все чаще, находя утешение, даже не понимая слов. С годами слова стали понятны, отчетливы, а музыка шепота стала даже навязчивой.

Фракции:

Эйден не различает фракций. Это связано с тем, что с дедом, погибшим на войне с орками, он не знаком, а мать умерла от рук демонов. Он, ведомый только своим опытом и впечатлениями, не видит в Орде врагов. Старается не поднимать этот разговор с патриотами, зная только самые основы политической повестки. Если разговор все же заходит, не говорит о своем нейтралитете, но и не поддерживает возгласы против Орды. В поисках денег и нового дома для проживания он рассматривает и Армию, но только как работу, а не идейное сопровождение.

Семейное положение:
Все сложно
Активность:
Эпизодический отыгрыш
Дополнительные факты:
  • Автор ищет подходящий круг отыгрыша для персонажа
  • Автор ищет подходящий сюжет для отыгрыша персонажа
  • Персонажу необходима гильдия
  • Персонаж ищет наставника
  • Персонаж имеет нетрадиционную ориентацию
  • Персонаж предназначен для социального отыгрыша
  • Персонаж предназначен для героического отыгрыша
Дополнительно:

Высокая требовательность

В главе «Как так вышло...» объединена хронология, отношения, родственники, места пребывания.

В главе «А что осталось?» объединены способности и навыки.

По остальным вопросам, обговорить анкету или предложения по игре пишите rolevik dima#4300

Вердикт:
Одобрено
Комментарий:

Доброго времени суток, автор!

Я рассмотрела ваше творчество по высокой требовательности и с радостью выношу ему следующий вердикт - одобрено!

Сразу выскажусь, что мне до безумия было приятно читать данную анкету. Стоит признаться, что в сравнении с другими она отчасти нестандартная, вместившая себя больше истории и переживаний, нежели банального описания способностей и тому подобное. Однако, это ни в коем случае не замечание. Это меня и привлекло - развернутая, насыщенная история, раскрывающая персонажа со всех сторон, если не больше. История затрагивает судьбу не только главного героя, но и его родственников, что, несомненно, тоже является плюсом. Такой подход был верным для более полного раскрытия образа и понимания тех или иных чувств персонажа, его переживаний, моментов радости и печали. Главный герой - словно фигурка в руках читателя, которую можно без труда рассмотреть, а при надобности - разобрать и проникнуться душой, которую Вы, автор, передали настолько хорошо, что я до сих пор нахожусь под большим впечатлением. Все обязательные пункты есть, грамматика - на высшем уровне, авторский стиль подачи - присутствует и соблюдается. Все это делает анкету не просто анкетой, а тем видом творчества, который стоило бы ставить в пример. Продуманность персонажа и такие труды, которые автор проделал, чтобы написать данную анкету, будут оценены по наивысшей оценке!

Механ. имя:Вердикт:К выдаче:
БорвейрОдобрено+10 уровней

По всем интересующим Вас вопросам можете смело обращаться в личные сообщения дискорда: Lid#2789.

Желаю приятной игры на ролевом проекте Darkmoon!

Проверил(а):
Клубничная Lidcarter
Уровни выданы:
Да
17:44
05:18
650
18:03
+2
— Превосходно.
18:30
0
Я старался…
Вау, тебе бы книги в писать и романы.
21:02
+1
Очередной шедевр. Лайк, заслужил.
15:18
+1
Надеюсь не откажут по причине «Квента»
15:24
0
Не откажут, моя прошлая анкета в том же формате))
05:19
0
UPD. Арт наконец то готов спасибо писькагрызу <3333333